– Вот с моей женой так. Она хотела лишь покрасоваться, поартистичничать. Мы разбалансировались на этом поприще, перестали надоедать друг другу, взялись за ум. Я хочу привести одно наблюдение. О фаэтоне с девочкой.
XV
И вот ныне после нового разговора с непотопляемым Овчаренко, кому, видно, не было никак стоящей замены, ни в чем ничего не изменилось нисколько, что ужасно.
«Вот хлыщ записной – Васькин! Как он мог! И стыдобушка не берет ведь: отворачивается!.. – Еще сокрушался сам с собой, выходя из кабинета, Антон. – Не видел их, увертышей, сколько – и не хочется мне снова видеть их! Но он же, чувак, долго вращался в том заповедном коллективе, дружился с попсой завирающей, пропитался их духом, манерами, привычками выпендриваться напоказ». Их похождения Антон наблюдал в профилактории, куда попадал часто, пользуясь сотрудничеством с издательством и исключительно ради этюдописания, любя природу. Рассказывал же ему Меркулов о нравах в профильных институтах (ВНИИПП): там технических начальников, знающих специалистов, сослуживцы обозвали «кладбищем слонов» потому, что те, получая по 250-350 рублей зарплаты, дружно не хотели уходить на пенсию, хотя и работали уже без искорки божьей. Зачерствели душой.
Но тут знакомый шелестящий голос знакомого в упор остановил Антона.
– Ну и где Вы, Антон Васильевич, стучите ныне? – презанятно спросил, столкнувшись с ним и поздоровавшись, прежний круглолицый художник Ветров, еще служивший издателем, никого не донимавший и не обижавший, но человек себе на уме. Спросил этак, и зная все о нем и подлаживаясь будто.
И Антон, тоже поняв это, тотчас же среагировал спокойно:
– Сударь, никогда нигде не стучал ни на кого и не буду.
Вместе с ним он заканчивал институт, но был с ним на «Вы» всегда.
– Простите, каюсь: блатное словцо само вылетело, – признал Ветров. – Не спросилось…
– Зато вдруг язык украсился, Слава Юрьевич, – сказал Антон. – И образно так.
– Вижу: Вам живется легче после нас? Некого подгонять?
– И после, и без вас. Живется несильно, нет. Хотя все посильно. Вижу только: толи сам уже старею, толи все мы стареем нечаянно. И не тот уж почерк у нас, извините… У всех… Огорчительно мне…
– Ну, не прибедняйтесь, Вы-то, Антон Васильевич, – подоспела в коридоре Валентина Павловна, тощая экономист. – Да! Да! Но Вы сейчас как бы со стороны на нас смотрите – сторонними глазами, а мы-то ведь каждый день себя сами видим и видим все свое безобразие… Смеюсь, конечно…
Подошли еще две дамы интересные:
– Услышали, что гость пришел. Хотим также взглянуть на Вас.
– Польщен вашим вниманием, мои желанные, не стою я того, – говорил Антон. – Нет во мне картинности и эстрадности.
– А что Вы смеетесь? – спрашивали дамы у него.
– Нет, отнюдь. Сказал, что почерк у нас уже не тот. Спотыкающийся. Когда видишь, что комбинат выпустил в свет явную дрянь: слепой мелкий шрифт по темному фону, иллюстрации плывут… Ведь раньше не фабрика-игрушка была… Говорят: то раньше… Забудьте… Там художница с божьей искрой работала… И потому-то видеть многое похужевшее не хочется… Да и вам тоже, наверное…
– Но не нас же все-таки? Видеть…
– Но не вас, желанные. Никоим образом. Люблю всех по-прежнему.
– Как Ваша дочь? – спросила Валентина Павловна.
– Что дочь? – сказал Антон. – Ей уже одиннадцать лет. Уже обструкция начальству, то есть родителям.
– Ну, это-то известно. Передавайте привет жене. Она – умница у Вас…
Ее эти слова словно послали ему лучик некой поддержки.
Антон не любил ни с кем откровенничать о своих семейных тайнах, никому не жаловался на свою жену, в отличие от друга острослова Махалова.
Между тем он был очень уязвим и в супружеском союзе с Любой, коли ее любил, – союзе, разлаженном из-за ее метаний; у него же как с самого нала не заладились откровенные отношения с ней (были на полутонах), так и продолжалось бессмысленное их противостояние, что не прибавляло тепла ни уму, ни сердцу. Люба уже сжилась с ролью обиженной замужней страдалицы, чем она всегда искусно выгораживалась для собственного удовлетворения и возвышения непримиримости – и по взрослению дочери; она, одержимая манией главенствовать в отчуждении или отторжении мужа, семейного «врага», каким в ее глазах он стал после ее же измены ему, заслуженной, она считала. В основе-то ее претензий к нему был распространенный шаблон: неуспешен в постели и в делах!
И Антона несомненно омрачало такое брачное рассогласование с Любой, несмотря на его активные усилия наладить с ней отношения. Однако она либо нарочно, либо по инерции противодействовала этому – тем дальше, тем явнее то происходило. Входило в ее привычку, наверное.
Люба в девичестве бывала биваема деспотом-отцом, поэтому теперь, повзрослев, отыгрывалась на сильном поле, находя в поступках мужчин слабые, негожие. Все закономерно. А из-за отторжения любви Антона чувствовала бесцельность своих прожитых лет. Потому металась бесцельно. Ее, эгопротестантку, можно было только пожалеть. И Антон вынужденно жалел ее. Не кинешь же ее, как прирученную дичь, на дороге…
