Но поспел-таки и преследовать тоже. Перегнувшись теперь через стол, но что-то сказал ей в ответ – что-то, видать, негожее, отчего сидящая рядом девушка густо покраснела и еще сильней-сосредоточенней уткнулась в свою книжку, словно ничего не слышала и не видела. Тут же позванный сотрапезником, он не замедлил вернуться обратно и, послушно-картинно сев подле, негодуя и жестикулируя на негодную старуху, стал что-то рассказывать ему, а тот, большеголовый и вроде б умноглазый такой, склонившись к нему близко и изредка прощупывая ее взглядом, с величайшим интересом слушал его. Слушал, не мигая почти.
Как будто они оба со старухой этой только что разыграли знакомую для всех, старую-престарую оперетту или, совсем забываясь от лет своих, по инерции продолжали друг с другом какую-то прежнюю недостойную игру всякий раз, как неожиданно встречались где-нибудь здесь, в небольшом курортном городке, где старожили друг друга, особенно в мертвый сезон.
Увиденное опечалило Антона. Ему подумалось: «Да, негоже нам превращаться в истых ненавистников близких».
В здешнем же ночном профилактории мало-мальски начальствующие деятели искусства, расслабляясь и забавляясь, уже осознанно разыгрывали непристойные мини-спектакли, услаждая тем самих себя. Чем «доставали» и других.
Ввечеру в небольшом зале отдыха, работал телевизор, демонстрировался фильм о трудных детях. И тут-то опять вошел сюда, покачиваясь, блуждавший неприкаянно всклокоченный пятидесятилетний Ильичев, поэт и, главное, главный редактор краевого издательства, словом, хозяйчик. Он был в неизменном синем пластиковым спортивным костюме и в матерчатых тапочках, которые он при очередном буянстве, как и в прошлом году, напоказ выбрасывал из окна. Этот человек в окружении подчиненных женщин-редакторов, корректоров и техредов – вел себя как подгулявший купчик. Ничего интеллигентного в нем не просматривалось. Это, видно, ему очень нравилось; он постоянно как бы бредил, неся всякую чепуху. Но вот был ли это настоящий бред у него или своеобразная игра-забава, определить было трудно. Потому как он пронзительно-пристально словно приглядывался к тому, как окружающие реагировали на его выходки. Ведь он и на службе, бывало, куражился подобным образом, заговариваясь: «Ой, сердце болит!.. Дайте валидол…»
Он с ходу, плюхнувшись в кресло, комментировал фильм:
– Вот и у меня детки такие! – Чем вызвал смех у сидящих зрительниц. – Ох, как бы поудобней устроиться! – И положил ноги на впереди стоящий стул. И попросил медсестру Таню: – Доктор, дайте мне колбасы.
– Доктор, уложите меня спать, – продолжал он. – Ну, уложите же меня спать. Разденьте меня, пожалуйста.
Потом читал стихи о любви Лермонтова, Щипачева. Потом трижды вскакивал со стула и хватал за полы халата медсестру Таню, говоря:
– Вот если б я твоим мужем был!
Она же трижды вставала со своего места и строго, как избалованному ребенку, говорила ему:
– Оставьте меня в покое! Перестаньте! Сядьте!
Тогда он подсаживался к машинистке Марьиной, говорящей громко, и обнимал ее, говоря какие-то гадости. Потом толкнул спящего на стуле в сидящем положении Володина, с кем выпивал только что:
– Володин, пойдем!
Потом трижды уходил из зала и трижды снова появлялся в нем. На устах его были:
– Женщина, которая укусила его за палец.
Или:
– Откусила ему палец. Баба. Поганая девка.
За обедом Р. призналась, что ей страшно и что она не знает, что делать и как отвязаться от его приставаний. Что если и на работе эта игра будет продолжаться. Она думала, что он отстанет, когда предложил прогулку, или она удерет, когда его, пьяного, внимание переключится на что-то другое. А то ведь не дают проходу женщинам. Но он ей вдруг сказал, что он, что же, так и не получил ничего?
Она сказала:
– А эти белые березы? А это чистое вечернее небо? А эта луна крупная, круглая? – И вижу по его пронзительным глазам, что он все играет. А когда повернулась назад, сказал, что в эту сторону сейчас пойдем по малой нужде.
Я сочла это оскорблением для себя и ответила:
– Ну, если так, то лучше бы сказали, что пойдем по ветру.
– А в эту сторону – по большой нужде, – досказал он.
Оказывается, в эту сторону пойти – это выпить в шайбе – круглом распивочном магазинчике, а пойти в другую сторону – взять пол-литра.
– А он и не пьяный, когда был помоложе, проходу им не давал – каждую норовил остановить и облапать.
Медсестра Таня с состраданием спросила, когда его из столовой под руки вывели в туалет: «Что с ним? Больной?»
– Да, заболел, заболел, – отвечали ей.
– А что?
– Вот тут болит. – Показывал подвыпивший на сердце, а по хитросмеющимся глазам его и других товарищей она видела, что что-то не то, и глядела на них с подозрением.
– Но вы хоть зайдите, приглядите за ним, – попросила она, поскольку была дежурной.
– Посмотрим, посмотрим, – серьезно говорил красавец Володин, загоняя шар точно в лузу.
Спустя минут десять она снова подошла к играющим и умоляла посмотреть за больным.
Пошли и вдвоем повели его наверх в комнату. Почти ирреальный быт.
XVII
Все-таки столь причудливо сплетение чьих-то людских судеб. Круговорот!
