– Нет, не понимаю тогда, когда это делаю. Просто все браслеты, амулеты и прочее завязала в целофановый пакет и спустила в мусоропровод. А часы забыла присоединить туда. Иду и говорю всем своим: «Сейчас и это спущу!» Ну родители услыхали – бегом во двор. А тачки с мусором уже увозят. Так им еще повезло: в первом же бачке нашли все мной выброшенное! Рабочие говорят отцу: «Давай, батя, пятнадцать рублей на выпивку».
– Он отдал?
– Конечно! На радостях… Что не сделаешь… С беспутным дитем…
– Ты свои побрякушки-то золотые отдай отцу. Мало ли что. Деньги всегда нужны тебе будут. Теперь скажи мне: а как твой Нерсес влюбленный?
– Он пьянчужкой стал. Закоренелым.
– Такой красивый мальчик.
– Нет. Некрасивым стал. Растолстел.
– У твоего отца большие связи?
– Никаких связей нет.
– Растранжирил уже все?
– Мне неведомы его дела. Не влезаю в них. Своих забот хватает. Ты знаешь, я была в Бехтеревском институте, в дневном стационаре.
– А на ночь домой уходишь?
– Да. Там было так интересно. Там был с нами один занятный артист – он играл в телевизионном фильме. Каком – не помню названия…
– А нельзя тебе снова попасть в тот стационар? Если ты говоришь, что там тебе понравилось быть.
– В нашем районе теперь открыли нечто подобное, – говорила Кэти. – Находишься в таком заведении до пяти вечера, а в пять часов уходишь домой. Любо-дорого. Это лучшее – сидишь не взаперти. И дают лекарства, наблюдают врачи, санитарки.
– Вижу: волосы у тебя хорошие, – отметила Люба.
– Ну, когда попадаю в больницу, – они начинают лезть. А в больнице я и к холоду уже привыкла – не боюсь. Рубашка ситцевая. Платьицо фланелевое. Ничего! Когда там последний раз лежала, там был сад – при больнице этой; нас, больных, выпускали погулять в нем. Так папаша мой прозвал это вольером.
Обе подруги при этом засмеялись.
– Говорит: это что? Вольер номер такой-то?! Так сидела одна страдалица невинная – соседи квартирные побили-поколотили и – вот тебе! – посадили сюда ее. И сидела тут полгода. «Ну, и сидите, – говорят, – тише будет нам».
– Да, жестокая судьба, людьми ведомая.
– Я была в других больничных отделениях, где выводили нас погулять и даже водили на концерты, на танцы, а тут, в Выборгской, не водят никуда, мы не гуляем.
– Почему же, Кэти? Месяцами сидела взаперти – и не выходить на улицу?!
– Потому что заведующая идиотка, психопатка. Больная больше, чем мы.
– Ты зубы-то когда будешь вставлять?
– В поликлиниках мне все зубы испортили. Просверлили здоровый красивый передний зуб – оказалсся здоровым: ошиблись. Ну, запломбировали его – теперь четыре года уже болит.
– Золотые коронки – это ничего. Сделай совершенно искусственный зуб. Он и другие будут беленькие, а прикрепляться будут на золоте. Привыкнешь… Будет одна коронка и еще одна. А те даже не видны будут – мостик сделаешь… Проваливается ведь все. И помоложе будешь выглядеть.
Я все-таки не могу понять, почему тебя так держат долго?
– Раз меня выписали с галлюцинациями – диссимулировала; а раз здоровая попала в двадцать третий вольер – год там сидела.
– А ты к психиатору, к терапевту ходишь?
– К психиатору – да.
– У тебя инвалидность определена – с правом работы?
– Без права.
– И куда ты хочешь устроиться?
– Я… хочется мне что-нибудь поинтереснее заполучить. Я уже дисквалифицировалась – ведь техником некогда работала. Я сказала брату. Хотелось бы только не канцелярской работой заниматься.
– Разумеется!
– Брат что-то изобрел уже, да остановился: пьет безбожно. У матери же брат – пьянчужка. Вот и он… Это унаследовал.
– У него дети есть?
– Троица.
– Взрослые? Он приезжает к вам?
– Сейчас нет. Слушай, Люба–Любовь, я так хочу на «Лебединое озеро» пойти.
– Что ж, давай пойдем. Надо только билеты в Мариинку достать.
– Так я попрошу Долуханова, родного брата композитора – он достанет билеты.
– А помнишь, был такой настырный артист… как его зовут? Сватался к Ванде.
– Она ему отказала.
– Отказала?! У тебя есть пластинки шансонье – всякие?
– Нет, но я принесла тебе другие послушать. У меня их много: папаша не может удержаться – все покупает их.
– А статуэтки больше не покупает?
– Ни-ни. Он еще марки собирает.
– Пускай! Потом ты с молотка все пустишь… Скажи: а Ванда все такая же красивая, что парни были без ума от нее. Дрались между собой.
– Она поплошела внешне. Расползлась отчего-то?
– Может, аборт был?
– Боже упаси, ни в коем случае!
– Ой, как сложно! Кэти, там, в больнице, книжки вам дают? Что вы делаете полный день?
– Я книжки не могла читать, поверь. Газеты лишь читала: отец приносил мне при свиданиях – там даже захудалых газет нет. Не водятся. И телевизор сломался. Некому починить.
– И «Семнадцать мгновений весны» ты не видела?
– Нет.
– Жаль, голубушка, жаль тебя. Послушай, ты уж больше не попадайся. Если тебе плохо станет, то и не говори.
