— Дочь в Севастополе не вылезала из аквариума, не раз была на Малаховом кургане среди батарей, где служил Лев Толстой. Однажды она, ребенок, в аквариуме, с таким удивлением взглянула на даму, которая войдя в зал с выставленными кораллами, притворно воскликнула: «Ой, держите, держите меня! Сейчас упаду от красоты!» Видишь все это и сразу прощаешь какие-то недоразумения.
— Но у нас не стало авторитетности — он пропал. Отсюда все.
— Я тоже подумал об этом, Надежда Яковлевна. Спасибо! Пойду на разговор.
— Ой ли? Недосуг нашим королям…
— Где тонко, там и рвется, — заключил Антон.
— Известно, — согласилась Надежда Яковлевна. — Не ужились Ваши козыри.
— С утра же я слышал разговор в вагоне (в метро) двух мужчин: «Что, и опять напоролись?» — спросил один. «Да», — сказал с грустью другой. — «Где? Там же?» — «Да». — «Ну, скажи, как получается! Где тонко, там и рвется!» — «Ну, не всегда заклинивает нас. Бывает: и не керосиним. Паиньки такие»…
— Что ж, сейчас время для людей без царя в голове, — сказала Надежда Яковлевна. — А у кого-то ум за разум зашел. И его не видно.
— Избывай постылого, избудешь и милого.
— Так что приходится худословить.
— Антон Васильевич, Вы сказали, что Ваша дочь балетом занималась. Мои внучки в классе смотрели, как танцевала такая балерина-третьеклассница, — у них глазенки были как рубли начищенные. Это ж прелесть! — сказала Ирина Арсентьевна.
И Кашин, повернувшись перед уходом, опять взглянул на фотографию Елены Яковлевны.
Опять был жаркий бездождный день. Ниспосланная благодать для ленинградцев.
И вот был еще такой восторг: перед друзьями в родном коллективе издательства предстала Елена Яковлевна Белых — неизменная любовь Махалова и Кашина и еще других поклонников ее, — очень взволнованная, дрожавшая, в кружевной черной блузке и в белой юбке, — право, что школьная выпускница. Хрупкая чрезвычайно женщина, мать двоих взрослых дочерей. Она тут была с приколотым к блузке орденом, полученном ею за участие девчонкой-переводчицей в 1937–1938 гг. в гражданской войне в Испании, — серой медалью на треугольной колодке с треугольной серой звездой и маленькой красной звездочкой в уголке.
— Я уже все вокруг парикмахерские обежала — время позанимала, — приговаривала она в великом нетерпении: — Ну, когда же меня позовут «на ковер» и отпустят наконец?
Сегодня ее провожали на законную пенсию.
Для подарка ее друзья купили 55 красных гвоздик. Махалов привез с дачи роскошный белый букет жасмина. А Кашин приготовил некогда написанный им маслом этюд на Каменном острове — затерянный уголок с застывшей гладью стоячего пруда среди переплетения зарослей. И ладно ложились, когда начались ее проводы, высказанные от души справедливые слова о ней (и ей!) — слова, суть которых сводилась к тому, как всем нам посчастливилось эти годы работать и общаться с такой уютной, обаятельной и молодой в душе женщиной, знающе компетентной и обязательной.
Антон, выйдя из бухгалтерии, пошел навстречу как раз вошедшим в солнечный коридор Нечаевой и Сенину, ныне бригадиру грузчиков, сопровождавшему ее в поездке. Протянул руку Сенину, обыкновенному непричесанному горожанину с мелкими чертами лица, с перебитым пальцем на правой руке: — Привет, Сергей Николаевич. — И сказал: «Я сейчас, Нина Вадимовна. Минутку… Мы поговорим…»
Антону было мило всегда, начиная с мальчишества, с военных лет, когда он пустился в свободное плаванье, приветствовать таких работяг с открытой душой, тех ребят, которые были с ним, что говорится в вечном союзе, на одной линии не только по совместной работе, но и по понятиям. Он помнил, как целая бригада их на четырех грузовиках помогала его семье при переезде в выменянную квартиру при обмене жилья, и Сергей Николаевич тогда помогал. И он всегда чувствовал их уважение к его просьбам. И никогда не терял с ними контакта. Или быстро находил с новыми, другими.
— Что печален? — спросил Антон.
— А вот мать похоронил, — сказал Сергей Николаевич. — Она уже в больнице была плоха.
— Сколько лет ей было?
— Восемьдесят два.
— Моей матери столько же.
— Три смерти в этом году. Мать, а до нее сестру и зятя похоронил. Он с тридцать пятого года. В отпуск собрался. Говорит надоело, не поеду больше в лес за ягодами. Деньги получил. Четыреста с лишним. И вот втроем они (с ребятами). Переходил улицу — автобус переехал…
— Да, молодой. Жаль. Сочувствую.
— А сестра еще моложе… умерла. Секретарем райкома работала. От рака.
— Город — все переживания…
— Так три смерти… у нас…
— Говорят: бог троицу любит. Ну, примите мои сочувствия.
И Антон про себя подумал, что вчера дважды три дела повторял: дважды съездил в «Лениздат» (из-за этого очередь за зеленым горошком перебилась — пришлось вторично ее занимать), и купленная запонка оказалась с браком — пришлось заменять их (для подарка Махалову ко дню рожденья), и…
