— Да я … — Николай употребил мат. — Говорил ей, дубовой: что если она не поймет, то мы не аттестуем ее в апреле, а я есть и буду против нее, то она вылетит вон. Она бы о своих дочках подумала.
— Вот-вот! У тебя заранее все решено… На мстительном заквасе, коли невзлюбил. А если наоборот: не ты, а она не может с тобой сработаться?
— Да кто она? Диспетчером служила. И Георгиевна о ней не очень лестно отзывается.
— Ну, тащи все в кучу. А если девчонки не выполняют ее распоряжений? Хамят?
— Она сама виновата. Я не могу их одернуть. Надо было найти с ними общий язык. Не фордыбачничать. Ты же умей и защищаться. А то пык-мык… б… — опять Николай выругался. — И все… Туши свет! А мне — что ж — их преследовать?
— Да можно словом очень быстро навести порядок. И мосты.
— Нет уж. Они ее встретили обструкцией. Знаешь, как японцы. Выполняют что-то от сих до сих, и все.
— То японцы. А ведь у них и зарплата не маленькая, чтобы сидеть и книги почитывать спокойно.
— Ну, когда у них время остается полчаса, чтобы собраться домой. А она грубо им замечание делает. Тогда и они… не считаются…
— Но это же неуд вашей партийной работе, всей администрации, что половина сотрудников написали петицию в ее пользу. А она всего полтора года работает здесь. Я скажу: за меня бы столько не написали. И за тебя тоже, уверен.
— Ну, если собрать собрание, то все испугаются и будут голосовать против нее.
— А ты не суди раньше времени, возьми и собери всех открыто, гласно. Ведь нынче не то время, чтобы надевать узду на каждого, заниматься расследованием, кто зачинщик письма. Уверен, не она сама.
— Да она тут игрушка. Хотят ее, свести с ней счеты. А ее потом бросят… и не понимает она этого своим недалеким бабьим умом. А жаль…
— Вы же предъявляете претензии к ней не за ее плохую работу. Она же не отлынивает.
— Да что ты печешься о ней, словно о любовнице своей?
— Вот-вот, у вас, неуемных сердцеедов, одно на уме: что-то гаденькое. Да не сплю я с ней, как вы спите с чужими женами, успокойтесь!
Всего Васькина тут передернуло.
Итак, Антон переговорил с теми, с кем хотел, составил свое мнение; он провел, как расследование, только в иной форме, и не ошибся в своем первоначальном предположении.
— Ну, какое впечатление? — спросил Овчаренко, только он зашел в кабинет к нему и опустился на стул, стоявший перед столом. — Что, ужасное?
— Не то слово, — сказал Антон прямо. — Запустили вы все. Эту опухоль. Пропустили момент для операции. Народ заявление написал — это неуд администрации. ЧП. После этого кому-то нужно уходить в отставку. Кому?
— Видимо, Нине Вадимовне? — спросил директор.
— Почему же ей, а не Николаю Петровичу, возмутителю спокойствия? — отрезал Антон, не смущаясь.
— Ну, ты скажешь еще!.. — вспыхнул, возмутившись, Овчаренко.
В эту минуту в кабинет зашел без стука Васькин. Сел в кресло без приглашения.
— Да он, Николай Петрович, уже столько лет здесь работает, — продолжал Овчаренко. — И в отделе кто десять, кто семь лет отработал — и что ж: им уходить потому, что не сработались с Нечаевой?
— Но ведь в ее защиту люди пишут заявления. Непросто все, — сказал Антон. — Никто их не сбивает, не подначивает, не настраивает. Она не агитирует, ей некогда.
— Да Нина Вадимовна, конечно, по-твоему ангел… — заговорил Васькин. — А эта Мальвина… — матерно выругался он, — ее сбивает.
— Какая Мальвина? — удивился Овчаренко.
— Ну эта… Прохорова… Раздуется, покраснеет от злобы…
— Впервые слышу…
— А эта кривоногая дура?..
— Это кто еще?
— Да Потапова… Гений человечества… Они слапшились.
Но это было уже совсем мерзко так говорить о сотрудницах. Антон не отличался таким развязным красноречием, даваемым сотрудницам за глаза. В его бытность такого не было. Все же уважительней разговаривали, кличек не давали. Впервые пришлось услышать прозвища в устах Васькина, которому тоже дали кличку. Как говорится, клин клином.
Нет, не обладал Антон подобным красноречием, не говорил так убедительно по-мужски.
Огорчительно было то, что недруги обвиняли ее в командном стиле руководства отделом.
— Вот ты говоришь, что Николай Петрович, в издательстве работает много лет, — сказал Антон директору. — А я недавно был на первой офсетной, и технологи стали рассказывать мне, какие издательские работы у них в каком состоянии. Я рассмеялся и сказал им: «Не трудитесь: ведь я уже давно не работаю там. Я по другим делам приехал. Ваш компаньон — Николай Петрович Васькин». «Неужели так?» — удивились технологи.
— Чушь какая-то, недоразумение! — Объявил Васькин. — Вранье. Я бываю там по необходимости.
— Так для вас все вранье, что не вами сказано.
— Успокойся, мы все постараемся исправить и сделать лучше. — Сказал Овчаренко.
— Да уж не старайся ты для меня, только для себя; в тебе ведь сидит украинская закваска: пусть кто-то что-то сделает за меня, а мне неохота ничего делать; проживу и так, спасибо не скажу. При моем увольнении ты что сказал на секретариате Союза Художников, когда у тебя спросили прямо, почему Кашин уволился?
— Про то не помню, — зачастил Овчаренко. — Сказал, кажется, что ты переходишь на другую работу.
