— Ой, тоска зеленая! — вздохнул кто-то из женщин. — Вообще мы страшно живем. Во-о! Умники наши — двуногие!
— Слушай, Антон, а как твой отец погиб — ты так и не знаешь ничего?
— «Пропал без вести» — значилось в извещении, полученном весной сорок третьего. И все. Попал, верно, в мясорубку на Невском пятачке… Сюда его направили…
— И как же ваша мать без него все вынесла, вырастила вас, шестерых, людьми? Вот кому следовало бы поставить памятник…
Сон ли то прекрасный и дурной — наш век двадцатый-двадцать первый, сумасшествующий в самообмане, войнах, обогащении, мировых открытиях, новациях и разврате полном — пожирающей черной дыры в человеческом сознании, век потерянных поколений, неиссушенных слез и шутов — циников, посредников балагана? Стремительно летишь ты в тартары, теряя естество бытия земного, позволяя людям лишь вопрошать бессмысленно: как дальше жить? Зачем и для какого лиха жить? Не накроют ли нас сейчас обломки нашего хваленого рая — обломки от чьих-то крутых вожделений и разборок?
При жизни отца, Василия Кашина, и вместе с ним тогда мальцы Валера и Антоша впервые ночевали в ночном у костра; вышло, что сюда они уже затемно подвезли, уставшие, плетясь за фурманкой, срубленный (в дальнем лесу) стволовой осинник, несший какой-то вязкий огуречно-плесенный запах. И здесь они выпрягли вороную и, стреножив ей путами передние ноги, пустили ее пастись ночь на поляну, тонувшую в неоглядной синеве затаенного мироздания с лишь едва уловимым пульсирующим, точно кем-то управляемым, серебристым потрескиванием сверчков.
— А, Федотыч! Просим, просим к нашему костру, присаживайся вот… Хочешь закурить, Федотыч? А-а, и помощники отцовы, малы молодцы!.. Ну, подсаживайтесь к огоньку — славное местечко, грейтесь, отдыхайте детки… — Зарадовались трое мужиков новоприбывшим, словно редкостным каким гостям. Беспокоясь, подвигались.
В летнюю страду хозяйственные колхозники ехали по своим делам вечером, отработавши день (из-за нехватки лошадей и рабочих рук). На обратном же пути они, подгадывая, подъезжали с возом к ночному пастбищу, с тем, чтобы лошадь за ночь подкормилась травкой, отдохнула и чтобы самим им поспать-вздремнуть; а раным-рано они снова впрягали сивку-бурку в телегу и вовремя доезжали до двора — без всякого ущерба для полевых работ…
— Постой, Захар, я не могу свернуть папироску с махоркой — сыплется, неладная, — говорил отец густым голосом.
— Пальцы-то мои как чурбушки… Огрубели… Намахался, вишь топором… Оттого… Сейчас отойду… Уф!
— Знамо все, Федотыч. Большая семья — большие и хлопоты…
— Да, нужно достроить свое гнездо…
— Сладишь, не тужи! Руки твои — ко всему привычные… Дай бог!..
Ловкий и сильный отец среднего роста, но плотного телосложения, в возрасте, перевалившем за сорок лет, был любим товарищами всеми; все мужчины, вплоть до ярых драчунов, у которых он, усмиряя их, запросто финки отбирал, относились к нему уважительно, а все женщины — и приветливо, — авторитет его был очень велик из-за его высокого нрава, трудолюбия, сноровки и обязательности. Он был всегда хозяином положения и слова своего, и, казалось, не знал неразрешимых трудностей ни в чем.
— Ну и что ж, Василий, — вкрадчиво спрашивал, однако, дядя Захар, картавя: — этот дознаватель, кто намедни вызвал тебя на скорую расправу, признал, что это был навет на тебя, коли отпустил?..
— Я сказал в открытую, — говорил отец: — «На Руси не все караси, есть и ерши. А бездельники колхозные — белоручки всем видны. Они горазды только языком молоть, грозить красной книжицей, им — запросто наплевать на урожай, на все… Как угодники святые устроились… Не дыши на них, не тронь их, не скажи что поперек… Не по нутру… Разве это дело?»
— Так что ж?
— Он только язык пожевал. Пустил искры из глаз. Но не замел меня, как видишь, хотя я и с узелком уже пришел — Анна собрала… В третий раз…
— И-и, дружок,! Не от нас свет начался… И не от Египта… Созревают всякие плоды… несъедобные…
— И быстрехонько как. Оглянуться не успели.
— О, господи! Наш-то Андрейкин, председатель, уже ходит генералом. Генерала корчит из себя.
— Да, руку поднимает, а смотрит нелюбезно, искоса. Он попер на меня: «У-у, ты башковитый, хоть и неученый; с тобой не поспоришь…» Я и объявил ему: «Думаете — сели на шею — и не слезете… Вот до оврага я вас довезу, а там и сброшу в омут…» Конечно ж, он взъерепенился…
