Оглушенные здесь пальбой, деревья сбросили с ветвей голубое покрывало инея, оголились, почернели… И западал снежок, словно желая скрыть от ребят то, что не должны были они видеть и чего вообще-то не должно было быть у людей. Снежок таял на словно обугленных руках, шее и лице притихавшего раненого, — он, полулежа, сплевывал кровь.
И Антон спросил, еще не веря, обрадовано:
— Дяденька, ты как? Слышишь нас?
— Ну-ну, — как будто прохрипел тот со стоном легким. — Эх, переносицу, должно, расквасили они мне. Язви их в сердце!.. Прощай, любовь!..
— А ползти ты сможешь? Видишь?
— Ну, теперь смогу, пожалуй, сам… Поползу и встану…
— Не сейчас — ты полежи в канаве две минутки; пусть подальше немцы отойдут… Мы крикнем тебе.
Конвоиры будто услыхали этот сговор: поостановились, повернули сюда головы… Ну, собачий нюх!
Крикнули они с угрозой.
— Weg, рус! Schnell! Schwein, weg! — Стволом карабина отмахнули: прочь, скоты, мол.
Они. Ясно, не давали тотчас даже хоронить убитых. Не в правилах их лютой компании.
— Чуть погодя, переползай прямо большак и — в сад, — второпях договорили мальчики. — Там пустует школа… Мы — сейчас… — И уж, послушно пятясь, поскорей (чтобы, главное, не погубить красноармейца, да и себя самих) ретировались.
А вернувшись вскоре снова на большак и зайдя в пустующую школу, братья Кашины уже не обнаружили красноармейца, а видели его след: так, на полу разметанной школьной кухоньки (здесь недавно жила семья учительницы) валялись свежеокровавленные тряпки, крошки сухарей… По всей вероятности, раненый не стал задерживаться близ дороги долее, чем нужно: найдя в себе силы, он быстрехонько перевязался и ушел куда-то дальше.
Редчайше человеку повезло, что его спасла канава: к счастью, конвоиры не заметили, как он в ней барахтался, когда был без памяти. Они не раз так добивали раненых, если те шевелились.
После было и такое. Из второй партии перегоняемых военнопленных также повыскочил один беглец неразумный, запетлял за двор. Немцы, стреляя, кинулись за ним. И стоявший вблизи Гриша шестнадцатилетний. Испугавшись вдруг, тоже побежал от них. Конвойные и его схватили, затолкали, хотели тоже застрелить. Как и того пленного, не успевшего зарыться в солому. Насилу бабы вырвали парня у них.
И еще твердили гитлеровцы о своем признании только приемлемых ими для себя правил ведения этой войны: дескать, не смей и не моги ты, противник, сражаться с нами и защищаться так, как ты можешь и умеешь, а лишь стоя на коленях перед нами и прося у нас пощады.
8 ноября легко-морозно блистали всюду волны свеженасыпанного снега, зеленился свод небесный. Антон, разогревшись, в проулке загребал лопатой и откидывал снеговые вороха, разлетавшиеся жемчужной пылью, — расчищал дорожку около большого двора. И вот сюда забрела одна серо-зеленая мумия с карабином — с посинелым лицом, замотанная вся, — слоняясь на часах, обходила непустые немецкие грузовики и повозки, понатыканные подле изб. С подозрительностью щерила глазки. Антона это раздражало. «Что, камрад, ты собой доволен?» — не терпелось ему поддеть того словом. Как разлился до земли, что от звучащей струны иззаоблачный гул одиноко летящего самолета. Только странно, что этот звук был каким-то отличительно красивым, переливчатым; он ничуть не пугал, не нес в себе признак возможной быть опасности для людей, напротив. Может быть, потому, что шел извысока?
— Was? Deutsch? — Антон тотчас разогнулся, чтобы отдохнуть немного, запрокинув голову, отыскивал глазами в зелено-синеющем разливе неба самолет. — Ну, конечно же, немецкий! Наших самолетов почему-то нету. Уничтожены, что ли, все? — Он обращался к часовому.
— O, ja, ja! — самодовольно-мерзко подтвердил тот, угрюмый молодой солдат, притопывая в сапогах негреющих, задубевших.
— Думаешь, что все: «Rus уже kaput? Вы ей свернули шею?» — И, Антон, отстранив от себя деревянную лопату, очень понятным жестом показал тому так, как привычно его собратья сворачивали шею изловленным ими курам. — «Так?»
— Ja., die Sache klapt, — оживился часовой.
— Nein, дело еще не сделано, kamrad. Увидишь…
— Das leuchtet mir ein.
— Nein — nein, это ты не понимаешь ничего. — Антон, уже иронизировавший над напыженностью солдафонской немцев, по-мальчишески пускавший в них словесные занозы в пику им, вновь голову задрал — проглядывал небо. — Где же он? Да вот где… Видно хорошо…
Пролетавший на восток бомбардировщик, однако, так и привораживал к себе его, Антона, взгляд; видимо, от солнечных лучей и также в отражении от набело заснеженных полей самолет был лучезарно-серебрист и, словно несом и легкокрыл. Да неожиданно зашлепались вокруг него и с некоторым запозданием запукали — шарообразно-ватные купола разрывов зенитных снарядов. Значит, чудо: самолетик-то оказался нашим!
— Видишь: ведь советский полетел обратно, — взволнованно, с небрежностью уже сказал Антон отупевшему немцу. — Ну, кумекаешь?
Грел морозец щеки Антона, и они горели.
