Что же все-таки делать? Ситуация не из простых. Спрятать беглеца было негде — все в открытости, на виду… Известно, немцы за это не миловали никого: расстреливали за укрытие… Да и для красноармейца небезопасно стало засиживаться в избе, где дневало-ночевало свыше двадцати солдат — не перечесть всех точно. Вот-вот уж могла снова ввалиться ватага их — с рытья траншей: они на морозе долго не работали, несмотря на военную необходимость… И тогда Анна и Наташа предложили пленному прибегнуть к хитрости: фальшивой повязкой обмотать его руку с тем, чтобы видно было, что он будто ранен, — по наблюдениям гитлеровцы меньше трогали бродящих раненых красноармейцев. Он послушав совет, тотчас же и потребовал нож. Побольше. Кухонный. Острый.
— Для чего он вам? — испугалась Анна. Она медлила.
— Очень нужен, — отвечал солдат с решимостью. — Ну, давайте же скорей. Не бойтесь!
— Вот, если только этот… — Анна положила перед ним большой хлебный нож, только бы военнопленный успел выйти до прихода немцев… Не дай бог что…
Антон тем временем в заиндевелое окно урывками присматривал за улицей и когда обернулся, увиденное сильно поразило его: оно не было подвластно детскому разуму. Да и никакому. Сидевший за столом красноармеец, положив на него плашмя левую почернелую руку с растопыренными пальцами, а в правой зажав хлебный нож, с размаху его острием колол ее, вернее, пытался проколоть хотя бы! Намерения его были понятны, но необъяснимы: он хотел всамделешне порезать руку — так, чтобы обкровянить повязку и чтобы этим можно было как бы скамуфлировать перед врагом ранение; но он до того обессилил, должно быть, что не смог даже проколоть и кожу до крови, или она у него, может быть, уже почти иссякла вся, и от этой беспомощности у него тряслись руки, сжимавшие деревянную рукоятку ножа.
Раздосадовался он в мрачном отчаянии:
— Эх, тупой, черт! Колун! Мое мясо закоржелое не режет! Не годится! Эх!
— Говорю я: лучше спорти себе голову, не руку, — сказала ему всердцах Анна из-за перегородки: она вышла за нее — не могла этакое вынести. — Голова нескладно думает — противно. А руки обе еще нужны…
— А как же, скажи, пожалуйста, мне думкой себе пособить? — И опять упрямец стал колоть тыльную сторону кисти своей руки таким неколющим ножом, чтобы нанести себе хотя бы заметную рану для того, чтобы кровь просочилась, а рука напоказ — по-всамоделешнему — лежала в повязке. Какое-то кощунство было даже и в том, что использовался для этой цели нож, которым обыкновенно резали хлеб…
Но напрасно человек старался. Пот выступил у него на лбу.
— Да помоги же мне! — даже взмолился он, отчаявшись, — Кто-нибудь ударьте посильней! Прошу!..
— Кто ж ударить может, если некому? Одни детишки, видишь, у меня, — вразумляла, нервничая, Анна. — А мужик-то мой воюет где-то. Где-то он?..
— Ну, тогда поострей ножик дайте мне!
— А другого у нас нету, не взыщите. Этот нам отдайте! — Он-то вам совсем не нужен… Ну, не для чего… Послушайте, отдайте, я прошу! Ради Бога…
Она слезно умоляла. А Наташа и Антон галдели — вмешивались.
Этак препирались с ним да не укараулили — глядь, ввалился неслышно в помещение шустрый, как живчик, дядя Захар Чуркин в своей черной тужурке. С каким-то неуместным вопросом: мол, не остались ли у хозяина Василия дозарезу нужные ему, Захару, железки от круподерки — он, видишь ли, новую маслобоечку готовит. Будет гнать, вернее, прессом давить, масло из семя льняного, которое имеется; будет, значит, получать также жмых — все подспорье в еде. И вот увидев, застав здесь пленного, заметно схмурился в выражении своего обычного приветливого лица. И, скоренько вникнув в столь непростые непредвиденные обстоятельства, с картавостью заукорял несчастного пришельца, будто оглохшего и уже не слышавшего ничего или как бы заснувшего в приятном тепле, — в том, что тот своим присутствием нежеланным может подвести и маленьких детишек — немцы ведть за укрывательство в расход пускают под чистую всех. Без разбору.
Их взгляды встретились…
Только Анна — она пользовалась уважением сельчан — зряшный пыл его умерила советом: лучше б он, как мужик дельный, помог беглому скорей прийти в себя; худо будет, если немцы на обед или же на обогрев сейчас заявятся и застанут здесь красноармейца. С них ведь станется все. Вон из-за давеча зажигалки, какую они сами заронили в кухне, что было, господи! Да еще этот аспид Силин с красной рожей, главный полицай, все время вертится около: все вынюхивает что-то. И велела она Чуркину принести палку здоровую, чтобы можно было в руку человеку дать. Он уважительно послушался — ушел на поиск требовавшейся палки.
Тем временем Анна и Наташа лихорадочно забинтовали пленному кусками белой материи здоровую, так и не проколотую ножом, кисть руки и сделали ему повязку через плечо. Но прощанье сунули ему за пазуху лепешек. И выпустили его из избы, словно пробиравшегося раненного.
