Но Люба ничего подобного не хотела знать и слышать — она относилась ко всему, что касалось мужниной жизни, настроений и даже творчества, как к потусторонним, частью придуманным или неудачно предложенным свыше, а потому незначащим, непривлекательным для нее явлениям, ничего ей не дающим; ее быстрые умонастроения и умозаключения двигались в иной плоскости пространства и пересекались с пространством мужа лишь в сопротивлении их понятий о жизненном благополучии. Особенно ныне, когда все из этого обозначилось ясней.
Она продолжала развивать свою мысль:
— И мама моя, почти дворянских кровей интеллигентка, получала за свое учительство пенсию в пятьдесят рублей! Насмешка, и только! Хотя при НЭПе они, будучи студентками, могли не только пропитаться на стипендию, но даже и приодеться прилично…Она нам рассказывала…
В нынешние самокритичные времена Люба, высказываясь перед Антоном умно — радикальнейшим образом — почище всех ветхозаветных революционерок — и чаще нелестно вообще о прошлом, — могла многое из жизни и ее матери и отца, которого она не любила, преувеличенно облагородить или совсем низвести по какому-либо поводу. Она словесно, не выбирая выражений, не церемонилась ни с кем, если что не нравилось ей или просто обсуждаемый человек не в том, по ее желаниям, загоне уродился и даже ходил не так. На этот счет никто не должен был заблуждаться. Никоим образом.
Да, Янина Максимовна Французова, не сословная дворянка, а мелкопоместная купеческая дочь, была артистичной, восторгавшейся и прекрасной до преклонных лет натурой и охотно рассказывала о своих занятных приключениях в молодости. И она была тоже недовольна тем, как сложилась у нее вся жизнь, предполагавшейся быть взаимно любезной к ней, как она сама, по ее понятию.
В 1920 году умерла мать Яны, и пятеро уже подросших детей остались на попечении отца и старались сами определиться в жизни. Яна, не закончив вторую ступень (с 5-го по 10-й класс) церковно-приходской школы в Рогнедино (село под Рославью), где два раза в неделю изучали закон божий, перешла на учебу в гимназию. В 1922 году, закончив ее, уже училась в Смоленском университете, куда ей дал направление профсоюз, и где все факультеты были с педагогической направленностью. На следующий год университет закрывался. Группа однокашников Яны поехали учиться дальше в Москву, в том числе и ее суженый, как все судачили, Никита Збоев, которому она симпатизировала больше, чем другим парням.
Душевный, дружески расположенный к ней Никита звал ее с собой в Москву, однако она почему-то поехала в Петербург — перевелась в тамошний институт Герцена, на 2-й курс исторического факультета (литературного здесь не было).
Для нее, двадцатилетней Яны, казалось, пришло перво-летье 1924 года — время исполнения ее желаний. Было у нее теперь такое чувство.
С ним она прогуливалась около Таврического сада, и ласковый ветерок лизнул ее в лицо и всплеснул над ее головой малахит вырезных листочков лип, а, может, оттого всплеснул, что какой-то шествующий молодчина задорно скомандовал:
— Сомкнуть ряды!
Никакой же такой гулко топающей гвардии вблизи не наблюдалось. И даже иные прохожие буквально вздрогнули от столь резкой бессмысленной команды, заставшей их врасплох; и один из них — здоровяк — немедля не меняя своего движения, как локомотив, беспощадно бросил вслух:
— Идиоты долбанные! Что орут!
— Ходют тут оторвы с Невского, — добавила плывущая гражданка в рюшечках. — И ведь не шлепнешь: брысь! Ить не крысы же какие…
Яна прыснула от смеха.
А троица парней (с книгами под мышками) упражнялась в словах:
— Пардон! Пардон! Спешим догнать розочку на каблучках…
— Нас, студентиков, не понимают, истинно! Но признают…Прогресс!
— Итак, спросим: может ли любой — всякий Вась-Вась понять новоявленный модерн, максимализм в искусстве? Уверяю: нипочем! Тогда для кого ж это цветет?
— У публики, пардон, отсутствует сообразительность. И мера вещей…
— Чудненько! Шпарь искусствовед заштатный…Наш супрематист…
— Уж уволь меня, Илья, — я не могу домыслить за кого-то жанр. Бездна опрощения в картинах: совмещения с предметом нет и плоти живописной нет — плашки, рельсы вкривь и вкось положены, круги… Мысль не уловить… «Богатыри — не вы!» Увы!
— Да ты, Гарик, восхищаешь мозговитостью своей…Но ведь, кажишь, и селедка в натюрмортах есть? Не так ли?
— Послабление, как ни крути…Соблазн обывательский…
Молодые люди, вероятно, побывали на какой-то художественной выставке.
— Вон в том магазишке…Мы селедочкой разжились. Шик! — Подмигнул и, заплетаясь языком, попутно сообщил, как добрую весть, проходящий наперерез в компании подвыпивший работяга. — Эй, селедочку не урони! Сейчас мы ее с лучком, с постным маслицем… Закачаешься… — Предвкушал он скорое удовольствие. — А может, и вы того… Примкнете и пригубите? Я — Василий…
— Нам некогда, отец, Вась-Вась…
— Не робей, ребятушки!..
Опять смеясь, они прибавили шаг.
