Мне нужна была эта передышка, нужна. Не могла я, уйдя от одного, оказаться так сразу с другим. Для начала стоило закончить брак с Широковым официально, помочь подняться маме, а потом думать о следующем этапе жизни.
– Я все понимаю. Буду ждать столько, сколько нужно, не беспокойся. Придется созваниваться, может, на каникулах у тебя будет возможность приехать ко мне в Саратов. Постараюсь к этому времени наладить быт, чтобы вам с дочкой легче было привыкнуть к новой жизни.
– Как далеко Саратов, – улыбнулась я, – занесла же тебя судьба.
– Не судьба, служба. У нас даже анекдот по училищу ходил.
Вскоре, в полдень, мы с Шуриком простились, впервые поцеловавшись. Какой же сладкий был этот поцелуй: трепетный, нежный, мягкий, головокружительный.
Я уезжала домой.
Зимой 1995 года я приехала в Саратов. Приехала, понятно, к Огоньку. К Саше. Как-то несолидно стало называть его Шуриком. С того памятного нашего объяснения прошло почти полгода. Маме стало значительно лучше, она уже потихоньку передвигалась сама, во многом себя обслуживала. С речью оставались некоторые проблемы – тяжело давались шипящие звуки. Но это уже так, ерунда, правда ведь?
Широков в конце октября получил статус «бывший муж». Сопротивлялся, не хотел давать развод, и я, как могла, пыталась его убедить:
– Ты смог бы снова жить вместе, если бы я тебе изменила? Нет? И я не могу, чем отличаюсь-то от тебя? Мы же воспитывались в одно время, в одном дворе, жили по одинаковым законам. Так что хочешь тогда?
– Может, ты просто мало меня любила? Поэтому не хочешь простить? – парировал он.
– Я тебя любила. По-своему. Ты всё же отец моей дочери, родной человек. Так бы и жила, наверное, даже считала бы, что жизнь удалась, если бы не твоя измена. Но разговор не обо мне, послушай, по слухам, ты и до известного инцидента встречался с той самой девицей, которую я видела в спальне. Она, говорят, беременна. Не считаешь подлостью вообще заводить разговоры о том, чтобы я к тебе вернулась?
– Я не отказываюсь от ребенка, буду его содержать, но жить с ней не стану. Я тебя люблю, как ты не поймешь? Ну не устоял когда-то, так что, теперь меня казнить за это?
– Никто и не собирается. Но жить с тобой не смогу, и ты не сможешь со мной. Сам уже не захочешь – привык к такой жизни, и ведь она тебя, свобода, чувствую, вполне устраивает.
Поняв, что я уперлась железобетонной стеной, Широков сдался. Все-таки мне хочется, чтобы он был счастлив, хотя бы в память о нашем детско-юношеском прошлом. Влюбленные великодушны, а я чувствовала себя такой.
Софья посещала сад, временами воспитатели мне выговаривали, что дочка растёт пацанкой. Девочка, действительно, в споре не хотела уступать, не терпела инакомыслия. Она все больше и больше походила на отца: то же стремление к лидерству, желание правдами и неправдами быть в центре внимания, та же решительность в действиях, иногда резкость. Еще, наверное, на поведении отразился наш развод с Широковым. Соня переживала. Очень.
Конечно, я пыталась ей объяснить, что иногда так бывает: мама с папой перестают любить друг друга, поэтому жить вместе не могут, но они всё равно любят своих деток. Я уговаривала дочку: «Папа будет приезжать к нам или забирать Сонечку к себе. Ты и соскучиться не успеешь». Софья, кажется, смирилась с этим. Спасибо Игорю, не дававшему ей скучать. В последнее время он увлёк дочь приемами самообороны, и она, по рассказам воспитателей, оттачивала мастерство на детях. Все-таки, нужно записать ее в более «девчачий» кружок, на танцы что ли?
