Было больно ногам в лесу из-за сосновых шишек и крупных, грубых корней карликовой пальмы, но она была довольна, что не стала задерживаться дома, чтобы надеть туфли для улицы. Китайские хлопковые домашние туфли, которые были у нее на ногах, производили мало шума. Она вдруг поняла, что очень важно подойти к Хорейсу тихо и незаметно. И не в том дело, что желательно нагрянуть на него врасплох, а в том, что нельзя быть навязчивым. «Лишь бы мне удалось, — думала она, — говорить с ним как его сестра, а не как посторонний».
— Здравствуй, брат, — сказала она негромко. — Красиво здесь, правда?
Хорейс повернулся.
— Я мешаю? — спросила Мэри.
— Да.
Она внезапно остановилась, уткнув руки в бедра.
— Ну, я должна сказать, что ты очень дерзко приветствуешь старшую сестру, которую не видел почти четыре года. — Сразу же она готова была откусить язык.
Хорейс опять повернулся к реке.
— Извини, Мэри. Я слышал, как ты подъехала. Я надеялся побыть один некоторое время.
«А я тут и вломилась», — бранила она себя, вдруг почувствовав себя неуверенно с этим непредсказуемым молодым человеком; он был так изящен в городском платье, и так явно старался показать, что чувствует себя всего лишь гостем.
— Послушай, Хорейс, дорогой, это же я, Мэри! Что с тобой случилось? О, я не собираюсь расспрашивать тебя о неприятностях в Йеле. Но что случилось с тобой, моим любимым братом? Где ты? Так вот уехать одному, никому ничего не говоря — это совсем не похоже на тебя.
Сначала она говорила тихо, но потом голос ее становился все громче, и она ничего не могла с этим поделать.
— Мы все хотим помочь тебе, но ты только и знаешь, что отталкивать нас. Даже маму Ларней. Ты обидел ее сегодня утром, а ее ты не имеешь права обижать. Ты же все-таки Гульд. Ты член нашей семьи, и нет никакого смысла делать вид, что это не так. — Мэри вздохнула. — Хорейс, голубчик, неужели ты не можешь попробовать вернуться к нам, — хотя бы наполовину?
Он резко повернулся к ней.
— Да что ты хочешь, что я должен делать, ради всего святого? Хочешь, чтобы я вел себя так, как будто я совсем не такой, чем есть на самом деле? — Он неестественно засмеялся. — Впрочем, если подумать, это не так уж трудно, — я действительно не знаю больше, что я такое.
Она смотрела на него, более пораженная, чем обиженная.
— Так что ты хочешь, чтобы я делал? — повторил он. — Если человек уезжает на собственной лошади один, и его за это обвиняют в жесткости, отчужденности, обвиняют в том, что он обижает милых старых родственников… — его голос прервался. — Почему это я должен что-то решать? Почему со мной все обращаются как с душевнобольным, требующим осторожного обращения? Мне хочется вернуться, сестра, хочется подойти ближе, но разве это может получиться сразу?
«Чудесница» с алыми, ярко-голубыми и золотисто-зелеными перьями покачивалась на ветке, пытаясь дотянуться до семян. Мэри показала пальцем на крохотную птичку.
— Посмотри, это наша любимая птичка, брат. Помнишь, как они дерутся весной и ранним летом? А теперь она линяет. Видишь? Половина ее зеленого наряда пропала. И она совсем изменилась — весь задор исчез.
Хорейс вздохнул.
— Мне уже не шесть лет, Мэри. И даже не четырнадцать, и я не собираюсь уезжать в пансион. Мне на будущей неделе исполняется восемнадцать, и все эти разговоры ни к чему. Ты не изменилась, когда поехала в школу на север, потому что знала, что вернешься домой насовсем. Это всегда был твой дом. Ты отказывала женихам, отказывалась от преподавательской работы — от всего, потому что ты хотела остаться с отцом и управлять плантацией.
— А что в этом плохого? — вспыхнула она и про себя подумала: «Не все ты обо мне знаешь, братишка маленький».
— Ничего плохого. Вот это я и стараюсь объяснить тебе. Ты знаешь кто ты и чем хочешь заниматься. Мне безразлично, чем человек занимается, если он знает что он хочет этим заниматься.
— Ты когда-то знал. Ты всегда хотел быть юристом.
— Это папа хотел, чтобы я был юристом. Я тогда еще не умел самостоятельно думать, а он уже все решил. Ну, быть юристом или чем-то другим — не все ли равно! Я мог бы окончить другой университет и стать самым лучшим юристом во всей стране.
— Ты при папе поосторожнее выражайся.
— Не беспокойся, я знаю.
Мэри внимательно рассматривала его тонкое, восприимчивое лицо, темные круги под глубоко посаженными глазами, появившуюся у него твердую линию подбородка. Но в основном она думала о решении, которое представлялось ей правильным.
— Хорейс, я уверена, что тебе именно так и надо сделать. Окончишь другой университет и покажешь этим людишкам в Йеле! Я не знаю, что именно там произошло, но я совершенно уверена, что тебе следует решить так. Потом ты мог бы вернуться и открыть контору вблизи от дома, — может быть Брансуик к тому времени будет достаточно велик, если папе, мистеру Кингу и полковнику Дюбиньону удастся начать работу над каналом.
