Вернувшись в экипаж к отцу, она готова была расплакаться, но у него был такой удрученный вид, что она, наоборот, рассмеялась:
— Ну, мистер Гульд, как твоя ученица вела себя сейчас?
— Джиму должно быть стыдно.
— Да, ему стыдно, и я его не осуждаю. Бедная Алиса. Бедный Джим.
— Бедные мы все, — пробормотал он.
— Нисколько. Я, видимо, ничем не могу помочь Алисе и Джиму, так что, когда они переедут в январе, я пожелаю им всего наилучшего и с удовольствием останусь снова с тобой и тетей Каролиной. А мы трое ни чуточку не бедные. Нисколечко.
Они поехали дальше молча. Когда они приближались к Розовой Горке, ее отец сказал:
— Я собираюсь в Новый Орлеан с тем, чтобы поехать на этом пароходе.
Мэри повернулась лицом к нему.
— Ты ничего подобного не сделаешь! Мы будем просто ждать. Мы не сделаем ничего такого, о чем потом могли бы пожалеть. Ведь когда Хорейс вернется, мы хотим, чтобы он вернулся потому, что он сам этого хочет. Не правда ли?
Он уступил.
— Да, пожалуй так.
— Мы будем ждать столько времени, сколько потребуется, и я буду продолжать писать письма.
— У тебя действительно мужество твоей матери.
— И твое, — повторила Мэри, останавливая Тома у ворот.
«18 января 1832 года.
Дорогой Хорейс Банч!
Помнишь, мы так звали тебя, когда ты был маленьким? Надеюсь, что ты не беспокоился о нас из-за того, что я задержалась с письмом на несколько дней, но на прошлой неделе был большой переезд. Наконец, Джим и Алиса переехали в свой новый дом в Блэк-Бэнкс. Розовая Горка опустела, но я должна сознаться, что это приятная пустота. Папа подарил им десятерых негров, и среди них, к сожалению, Адама и Ка. Сожаление относится к нам. Ка становится отличной стряпухой, и будет скучно без Адама, ему двенадцать лет и он умнеет с каждым днем. Будем надеяться, что те десять, которые уехали, сумеют сообразить, как вести себя с Алисой. Она никогда не поймет негров. Она хочет, чтобы они выполняли свою работу так, чтобы их совершенно не было видно и чтобы никогда не высовывались их недоумевающие черные лица. Джим уехал в довольно хорошем настроении, но у него нет уверенности относительно будущего. Разумом я понимаю, что это, собственно, их дело, и меня не касается, а сердцем не могу быть так беспристрастна.
Мы скучаем по тебе, брат, надеемся, что ты здоров, и что тебе нравится твоя работа, какая бы она ни была.
Твоя любящая сестра
Хорейс сложил письмо, потом снова развернул его; он сердился на Мэри за то, что она старалась напомнить ему, как он был «маленьким мальчиком», сердился на себя за то, что не нашел в себе силы сообщить им, что работает на речном пароходстве почти год. Теперь все равно, они уже знают об этом от Джеймса Гамильтона Каупера. Почему Мэри притворяется, что они не знают? Сложив письмо еще раз, он поднял крышку своего чемодана и бросил письмо в верхнюю часть, где были и остальные письма.
Он обвел взглядом свою каюту на «Принцессе». Она была тесновата, но он жил в ней один. Его заработок был в три раза больше, чем тот, который он получал от Лайвели на Коммерс-Роуд, и почти вдвое больше того, который Дэвис платил ему в театре. Он получал хорошо сшитые форменные костюмы и фуражки с галуном, в которых очень хорошо выглядел. Работа была не тяжелая. Он встречался с различными людьми, набирался опыта, узнавал жизнь. Он причесался, надел фуражку и посмотрелся в зеркало. Лицо было несколько неправильной формы, может быть, слишком худощавое, но вообще он был доволен собой. Он быстро прошел на палубу к каюте капитана. Пока он сам хотел здесь работать, место было ему обеспечено. Капитан был им доволен, — доволен тем, как он держал себя с глупыми хихикающими старыми девами; с плантаторами, решившими развлечься, оставив дома своих жен; с распутными, грубыми людьми с Запада, охотно швырявшими деньги за плохие напитки с красивыми этикетками, за хорошеньких девушек, за знакомство с аристократами-плантаторами, находившимися на борту парохода. Он презирал речных шулеров, которые избрали «Принцессу» для своих занятий, но отношения с ними у него были мирные, он научился говорить с ними их специфическим языком и не обнародовал своих взглядов. Когда пожилой человек покончил с собой на полированной верхней палубе «Принцессы» из-за того, что проиграл в карты деньги, которые вез детям своей покойной дочери, у Хорейса был приступ дурноты. Но в следующий раз, когда кого-то застрелили, никакой дурноты это уже не вызвало. У него дела шли как следует, все это его не касалось. Он оставался самим собой. Но его злило то, что он не нашел в себе мужества написать домой о том, какая у него работа. Поднимаясь по лесенке к помещению капитана, он отбросил эти мысли и постучал в дверь к капитану, готовый к следующей буйной, беспокойной ночи на борту «Принцессы».
«23 мая, 1832 года.
Дорогой Хорейс!
