Угадай-ка! Джейн приехала домой навестить нас. Ей нравится преподавать в Балтиморе в такой же степени, как ей нравится бывать в местном обществе, но самая главная новость — она влюблена. Некий мистер Орвилль Ричардсон, который, как она утверждает, самый замечательный человек в мире. Папа так рад ее приезду, что он прямо-таки трогательно старается позабавить нас своими смешными выходками, как раньше. Я рассказала тебе приятные новости о Джейн (она собирается тебе написать, но ты не очень жди), а теперь я расскажу плохие новости. Неделю тому назад у нас ночью был небывалый мороз, минус восемь градусов! У бедного мистера Джона Каупера погибли его оливковые деревья, и, конечно, я сидела и смотрела как мои милые апельсиновые деревья замерзают и вянут. Они все погибли. Приезд Джейн — подарок судьбы, потому что гибель моих апельсиновых деревьев — это было почти как чья-то смерть. Я была просто безутешна. Мне и теперь тяжело, когда я одна и думаю о том, как мне хотелось бы видеть тебя, знать о тебе. Твое последнее письмо пришло шесть месяцев тому назад, и в нем почти ничего не было сказано. Похоже, что я сержусь? Джейн принесла мне чай и передает тебе привет.
Любящая тебя сестра
Джейн. Хорейс улыбнулся, вспоминая хорошенькую младшую сестру. Джейн собирается написать ему, но, конечно, не напишет. Мэри он не видел пять лет, а она ему пишет так, как будто он по-прежнему участвует в жизни на Сент-Саймонсе. Джейн никогда бы этого не сделала. Она уважала свободу другого человека, потому что тоже выбрала для себя свободу. И все же Джейн была всего лишь его беспечная маленькая сестренка. Мэри была его другом, и впервые в жизни ему захотелось быть чьим-нибудь другом. Чьим? Мэри? Отца? Он откинулся на стуле и посмотрел в маленькое окошко на большой изгиб Миссисипи, который «Принцесса» обогнет через несколько часов. Те же пейзажи, опять та же старая набережная вдоль той же старой реки. Для пассажиров это романтика, для него — все привычно. У него отложено немного денег. Он может взяться за что-нибудь другое. Он прошелся по каюте и встал у окна. Новый Орлеан тоже теперь утратил новизну. Очарование Королевы исчезло. Впервые за много месяцев почувствовав одиночество, он постарался припомнить лицо Линды Тэтчер. Он припомнил его, но не совсем четко. Теперь она стала для него тем, чем была в действительности тогда — немолодой женщиной, которая хорошо относилась к глупому мальчику. Может быть, Линда, в конце концов, была его другом. Тогда это слово привело его в ярость, но последнее письмо Мэри заставило его признать, что ему хотелось бы быть чьим-нибудь другом. Даже наедине с самим собой ему было неловко вспоминать, как он хотел утешать Линду, заботиться о ней. Не было ли это стремлением придать себе значительность? Чем было вызвано его желание заботиться о Линде — любовью к ней или себялюбием?
Спустя много времени он улегся на свою койку. «Я-никогда-не-был-ничьим-другом». Он произнес это вслух, причем голос у него звучал также скрипуче, как когда он пытался сказать что-нибудь глубокомысленное Линде. Он откашлялся. «Я признаю это. Я никогда не был ничьим другом».
«22 июня 1835 года.
Дорогой Хорейс Банч!
Твой старый друг, Хью Фрейзер Грант, женился и теперь взял на себя плантацию доктора Гранта Элайзафильда на материке. А доктор и миссис Грант переехали насовсем в Оутлэндс, где они проводили лето на Сент-Саймонсе. Хью сказал мне на свадьбе, что он очень хотел, чтобы ты был шафером, но не надеялся, что ты приедешь. Джейн еще здесь, но, видимо, ей не терпится уехать на север к ее мистеру Ричардсону. Мы уверены, что она обвенчается с ним еще в этом году. Мне хотелось бы знать, по крайней мере, есть ли у тебя кто-нибудь, кто тебя любит там, где ты живешь. Ты никогда не пишешь о своих друзьях. Я устала сегодня. Извини, что это письмо коротенькое и невеселое. Мне, правда, невесело. Может быть, ты совсем не собираешься вернуться домой, но я не оставляю надежды.
Твоя любящая сестра
