Хорейс прочитал это письмо через несколько минут после того, как «Принцесса» причалила опять у пристани в Новом Орлеане. Он стал теперь ждать ее писем, и почему-то на этот раз боялся, что письма не будет. И поделом это было бы ему после того, как много лет у него было нежелание, почти страх по отношению к этим письмам. То, что он никогда не был дружен ни с кем из семьи, не меняло их отношения к нему. Его семья продолжала любить его таким, каков он есть, продолжала надеяться, что он вернется. Он медленно сложил листок и сунул его в карман жилета. Он не мог рассказать Мэри о своих друзьях, потому что у него не было настоящих друзей. Никого, кого бы он любил. Никого, кто бы любил его. Из-за смеха, суеты, криков на пристани он так остро ощутил одиночество, что ему казалось, если он не уйдет, то задохнется. Он быстро пошел прочь от дока, через площадь Арм и прямо в собор. Он не был в церкви по крайней мере года четыре. Он встал на колени, в тишине, ему казалось, что он бросается в глаза, что он неловок, но его успокаивала высота спинок у церковных скамей и полумрак.
Он не знал, сколько времени он пробыл там, — пять минут, полчаса, час. Он не старался молиться, и одно стало совершенно ясно. Он был так же одинок в тишине, как в шуме пристани.
Мэри положила свое перо на стол в большой нише столовой, где она писала Хорейсу, и долго смотрела в розоватый свет наступающего дня, прежде чем перечитать то, что она написала. Первые два или три года она быстро выкладывала все, что ей приходило на ум, и никогда не перечитывала. Она не виделась с братом шесть лет, и писать ему становилось все труднее. По крайней мере, Хорейс за этот год написал пять или шесть раз, а не так, как раньше — один-два раза. Она упрямо считала, что это хороший признак, даже несмотря на то, что его письма мало сообщали о его работе и совсем не говорили о том, каким он стал. Она вздохнула. Может быть, он стал совсем чужим, так далеко от нас, пишет только по обязанности, сообщает все, о чем может писать. Она нашла первую страницу своего письма и начала перечитывать письмо, написанное ее быстрым, заостренным почерком.
«21 октября 1836 года.
Дорогой Хорейс!
Я сегодня встала до рассвета, чтобы написать тебе. Вчера был день для нас всех счастливый, даже для Алисы, я думаю. Был день рождения маленького Джеми, ему исполнилось четыре года. С тех пор, как он подрос настолько, чтобы понимать, я постоянно рассказываю ему о его дяде Хорейсе, показываю ему твои портреты каждый раз, когда он приезжает в Розовую Горку. А вчера, во время празднества, он расплакался, потому что тебя не было! Мы пригласили всех детей острова, близких по возрасту, маленьких Кауперов, Демиров, Кингов и, конечно, девочку Эббот, Дебору. Ей сейчас семь лет и ока все более привлекательна, у нее большие глаза очень мягкого серого цвета и черные ресницы, и в глазах обязательно огонек. Если бы у меня было дитя, я бы желала, чтобы оно было похоже на Дебору. Мама Ларней испекла свой знаменитый желтый пирог на день рождения, и справили этот день хорошо, хотя я никак не могу придти в себя от того, что маленький Джеми затосковал по тебе, а ведь он никогда тебя не видел, и неизвестно, увидит ли когда-нибудь.
Джейн уже пять месяцев зовется миссис Ричардсон, и видимо, все счастливее с каждый днем. Хочется, конечно, чтобы она жила по близости, но мы радуемся тому, что она довольна жизнью.
Брансуик все больше приобретает известность. Папа и другие основатели проекта постройки канала — Томас Батлер Кинг, полковник Дюбиньон и доктор Хассард надеются на успех. Они предполагают, что, когда канал будет сооружен, Брансуик — смешной маленький городишко — станет процветающим центром. Железная дорога — предмет любви мистера Кинга — тоже движется, хотя у них вечные трудности из-за того, что рабы, принадлежащие государству, постоянно убегают. У нас теперь есть Клуб водного спорта, и уже строятся планы организовать соревнования наших здешних лодок с лодками издалека, от самого Нью-Йорка. Конечно, северяне начисто проиграют нашим гребцам. Мистер Джеймс Гамильтон очень этим увлечен, и вместе с тем скрывает досаду из-за того, что ему приходится закрыть свои мельницы для выделки хлопкового масла. Я эгоистично об этом жалею, так как он изредка тебя видел и всегда приезжал в Розовую Горку сказать нам, как ты выглядишь. О, Хорейс, Хорейс. На этом кончаю. Только еще сообщу, что Алиса говорит об отъезде в Нью-Хейвен на продолжительный срок. Я не уверена, что за этим ничего не кроется.
Твоя любящая сестра
Ей не нравилось это ее письмо, но у нее не было времени написать другое. Да и какая разница?
«8 мая 1837 года.
Дорогой Хорейс!
