Вниз от вокзала убегала голубовато-сиреневая от влаги улица, заросшая столетними тополями. Через ветки видны старинные балкончики, арочные окна, любовно пролепленные фасады с великолепными фризами наверху.
Не зная, где выходить, сошли чуть раньше. Тротуар был размыт талым снегом, текли ручьи. Легкий пар высыхающих луж поднимался над ним, играя кое-где неожиданной радугой.К вечеру слегка похолодало, дома тихо и мягко прели во влаге весеннего воздуха.
Им помогли донести вещи, отыскать адрес.
– Миша, видишь два угловых окна на пятом этаже? Беги, зови папу, я жду внизу. Номер квартиры запомнил?
Миша убежал в подъезд. …Быстро вылетел обратно, сказал, что долго звонил, но дверь была не заперта. Там сидят два дядьки, одного не знает, а другой похож на Плюшевого.
– Не обознался? Пойди, проси Гришу.
– Он того…, – затылком в стену уперся, меня не послушает.
Из подъезда появился долговязый человек, взял у неё чемодан, сумку и направился к подъезду.
– А Юра где?!
– Юрка-то?! Вас встречать пошел.
Человека звали Севой. Поставил наверху вещи и ушёл.
Полнеющий небольшого роста мужик, оставшийся в квартире, откинул себя на спинку стула и развел колени в тесных порющихся джинсах:
– Ты на меня не смотри так, мадам Ветлова, то есть Жилкина.
– Да я и не смотрю…– чувствуя себя здесь чужой.
Гриша, прозванный Плюшевым – всегда носил плюшевый пиджак, – уходить не собирался.
– Ещё успеешь здесь отдохнуть. …Мальца покорми, – сказал по-родственному и кивнул на стол, сгреб в ладонь окурки, выбросил, сложил на животе руки и наблюдал за Ветловой колючими глазками:
– Да, я хам. Но самый страшный враг здесь для твоего Юрки не я, а Филька. Запомни, Филипп Николаевич Секретов, хам элегантный. Жилкин брезгует, когда я Секретова обзываю Филькой. А я вам что? Друг, неподкупный, безотказный. Выше всяких там производственных политик. Друг, но, увы, сколько могу, потому что Юрка твой желает понимать только до определенной черты. А дальше паровоз отказывает. Видела на вокзале, – только половина паровоза стоит. Главный архитектор поставил памятник горожанам, чтобы помнили, – в половину паровозной силы, братцы, работаем – дальше пока не тянем.
Гриша по-доброму усмехнулся, переменив положение рук.
– Не спеши, папаша наш главный, зарекаться. В полную силу начнём работать! – Юрий всё время об этом толкует, – на тебя мужик надеется. Кадры нужны.
Вера помалкивала.
– Так-то Юрка смекалист стал, когда дело подножного корма касается. Дальше должна тянуть здесь ты. Будут у нас в фонде два светлых человека – ты, да твой Жилкин, пропитавшись московской аурой. Он теперь в Союзе художников – успел за год. Срок рекордный. – Кивнул в сторону чистенького мальчика Михаила:
– И этот вот растёт. В художники не толкай, сам пусть выберет, когда поумнеет.
Миша полагал, что мама выгонит этого человека. И не знал, как вести себя с дядькой, которого все в фонде прозвали мягко – Гришка Плюшевый.
Вера ушла в другую комнату разбирать вещи.
– Что ж такая негостеприимная хозяйка? – позвал из кухни Плюшевый. – Нет, чтобы помыть за нами стаканчики, тарелочки расставить. К провинциальной жизни надо привыкать, винца достать, пока твой муж прогуливается. Причина конечно уважительная – тебя встречать пошел.
Гриша явился вслед за Верой в комнату. Повернул по оси стул, сел верхом, сложил на спинку стула руки, упер большой палец в подбородок и с добродушной иронией изучал новую хозяйку:
– Бестолковая ты женщина, не политик… Мужа надо как следует принять, новоселье отметить. Тебя не колышет, что я член распределительной комиссии? Чем тебе здесь заниматься, в немалой степени от меня зависит. Ситуацию надо брать, как сома за усы, скатерть-самобранку перестелить по-своему, крошки и всякие там мелкие обиды вытряхнуть. Чтобы скатерть по мановению дамской ручки наполнилась московскими деликатесами, чистыми салфеточками, и нам стало бы здесь приятно, как воспитанным людям.
…Так хотелось носом в Юрино плечо. Что он тут развел? …Главное, чтобы извинился, что не встретил, опоздал.
– Требовательная до порядков слишком, – острым глазом заметил ей Гриша.
– Каких порядков? Получку у мужа никогда не отбирала.
– Зря! Примерных семьянинов от нас не жди. Вот Филька этот семьянин, а мы таланты. От нас всего можно ождать.
Миша посмотрел на них с обидой и сел за стол отца листать книгу.
– Взгляни, мамаша, в окно, – сказал примирительно Плюшевый, – там твой оконфуженный Жилкин «в цилиндре и крылатке легкой тенью движется вдали…», – лихо процитировав Багрицкого.
– Папа, папа, – Миша побежал встречать.
– Ты, мамаша, неправильная воспитательница. За этого типа Жилкина двумя ручками держись. Такого мужика ещё поискать надо, – живет один, как евнух, никем не соблазнишь. И не вздумай на него сейчас тянуть, отношения обосновывать. Сначала обживитесь как следует, чтобы проникнуться провинциальным духом. У нас здесь всё по-простому – без московских церемоний.
– Уму-разуму её учишь? – Жилкин появился на пороге, тщательно вытирая ноги о коврик, которого ещё не было.
– Баста, очистился, проходи давай, – разрешил Плюшевый.
