Из одной двери в другую ходила мать Юры, прислушиваясь к разговору сына. За три года родства она как бы ещё не решалась выбрать для сына подругу жизни. Прошла мимо невестки, сидевшей на диване рядом с её мужем Аристархом Ивановичем, и подвинула у них под ногами малиновую дорожку:
– Сиди. Тут замету, а то грязь в дом понатаскали.
– Давайте вымою полы, – предложила Вера.
– У меня полы всегда чистые. Мы народ простой, хоть и не рабочий, но на диванах без надобности не отдыхаем.
Вера пересела на стул.
Ни о чём не договорившись с женой насчет квартирных дел, Юра пошёл мыться. После душа вытянулся на раскладушке, покрытой крахмальной простыней с кружевным подзором.
Серафима Яковлевна, медицинский работник в детском санатории, надела очки, пригляделась к ногам сына, взяла настольную лампу, ножницы…
– Ма, что ты со мной хочешь делать? – брыкался Юра.
– Лежи смирно, неслух. Сам хорошо не обработаешь.
– Ой, щекотно ведь!
– Жены теперь такие, не очень-то и последят за внешним обликом супруга.
– Ну почему же? – …Однако ничего убедительного Вера сказать не смогла.
– Мы сына обучаем в художники не для того, чтобы он забывать нас стал. Вот приезжай после института жить у нас и зарабатывай с мужем на квартиру!
Вера помалкивала. Состояние прислушивания опять впилось Серафиме Яковлевне иголками под сердце.
Сима, как они называли её с Юрой, вообще обладала магическим свойством слышать сквозь стены, сквозь телефонную трубку. Но, прислушиваясь, не подслушивала, просто разумела. Пошла на кухню и, прикрыв двери, стала что-то выговоривать мужу спокойно и обстоятельно.
Иван Аристархович, уяснив, вернулся в комнату и подошёл к своему шкафу.
Его шкаф с книгами был как дом в доме, в котором всё убрал и расставил по своему вкусу. Вымыв руки, входил в него один, хотя и не держал шкаф на запоре. Расхаживал в своем «имении» не спеша, по знакомой анфиладе комнат: Гончаров, Толстой, Чехов. И, притворив дверцы, выходил с книжкой в дом другой, где дышалось не так просторно. Но за всю жизнь Иван Аристархович не допустил такой пропащей мысли, что тут ему и в поступках тесновато, и стесненно думать.
Он, сын сельского учителя, стал теперь заместитель главного редактора в одной из центральных по области газет, был человеком замкнутым и молчаливым. Заслышав шаги жены, сказал, что, пожалуй, пройдется к соседу напротив.
Невольное чувство боязни передавалось и Вере.
…Оставив на этот раз сына в Москве, Вера вспоминала первые визиты к Юриным родителям, когда была в положении уже на шестом месяце.
Серафима Яковлевна вида не подала, обнаружив такое обстоятельство, но про себя подумала, – студентка ещё, а хочет рожать?!
Иван Аристархович, наоборот, стал подавать Вере за столом все лучшее. Она взяла подогретый пирожок. «Это я мужчинам разогрела, – возникла Серафима Яковлевна. – А жен-чины попроще могут съесть». – «Простите», – растерялась Вера. – «Что уж, в руки взяла, зачем назад кладешь?! Это некультурно», – подсказала мать.
Ко всем печалям и ходить-то в таком положении было стеснительно.
Когда Симы не было дома, Вера потихоньку отвязывала створки трюмо, переставляя кролика с морковкой и сову на середину, и пыталась изучить себя в трех проекциях, прикрывая неприглядно распухающее чрево фалдами тонкой блузки. Ветлова полагала, что когда она родит и превратится из плодоносящей самки в человека, Сима сама захочет с ней поговорить. И тогда Вера скажет то, что считает нужным, чтобы всем жилось сразу легче и открытей! И купит для Серафимы Яковлевны на рожденье внука настоящие живые гладиолусы.
Серафима Яковлевна пришла домой, обнаружила фигурки опять не на месте, поставила их назад. «Беременная я рыла в войну окопы на подступах к городу». – «Ма, войны теперь нет, и за беременность Ветловой медаль не дадут. Лучше спой нам что-нибудь, а мы с женой станцуем», – и ударил по струнам балалайки.
Вспомнилось сейчас Вере, как в один из приездов в Энск Серафима Яковлевна настояла сделать ей причёску с начёсом и своим шиньоном, чтобы московская невестка произвела на соседей впечатление достойное.
Оробев, но желая угодить матери, Вера разрешила зачесать назад даже чёлку. Сима закрепила её лаком. Утром чёлка встала дыбом. Вера размочила её, оставив причёску свою – бубликами по бокам.
…Месяца через три родился у Ветловой первенец Миша, лицом весь в бабушку.
Ветолова защищала второй диплом в Строгановке. Мастерских не хватало, дипломникам сдавали спортивную школу. До защиты оставалось четыре дня. Иные нанимали для чертежной работы «рабов».
Вере помогал Юра, но чертить не умел. Последние три дня многие домой не уходили, ночевали на столах, на которых делали проекты. Клали под голову для сохранности кипу валютных журналов с роскошными виллами, и видели золотые сны.
В углу зала работал чудаковатый великовозрастный слон, Коля Сургучев.
Стол под его планшетами завалился, как издохшая кобыла. На уцелевших две ноги положил громадный планшет, сел перед ним на пол по-турецки и тыкал в планшет подстриженной кистью-растопыркой, делая имитацию штукатурки «под шубу»:
