Вере захотелось вдруг уйти. Она пригубила ещё из зелёной гранёной рюмки. Такую рюмку, что была у Рафаила Матвеевича, обнаружила теперь в натюрморте, висевшем перед ней. …Краска на холсте начинала перезванивать, бродить, как хмель в янтарной браге.
Заметив Верин взгляд, Рая посмотрела на часы:
– Он на этюдах, скоро не придет, – подлила наливки, взяла две Вериных руки, положила на свои колени. – Сиди, нам надо о многом поговорить.
Вера томилась и, освободив затаившееся меж рук избыточное тепло, …внезапно погладила руку Солодовниковой.
– А-а, ты ещё не знаешь, что Раечка за человек! – В неловкой усмешке возник оттенок, что она не такая уж и достойная особа, добровольно заложившая душу своему повелителю Гулову. А, так себе… И не стоило ей настаивать на том умении жить, какое хотелось разукрасить сейчас в женское своё геройство.
Вера слушала вполуха. На какой-то миг ей показалось, что в Рае возможна обратимость в лучшее. Солодовникова и пыталась сейчас это осознать в себе… проверить, выстроить…
– Ты слушаешь меня? – спросила Рая.
– Да? …Конечно, – полагая, что чувства станут тогда управляемы, как многоместный неторопливый вертолет, который может взлететь и сесть в любом месте. Остановиться, если вероятна катастрофа, и изменить послушно курс…
Рая повторила:
– Ирина, первая его жена, с детьми сюда приезжала. Мой дом для всех открыт. Гулял с Ириной вместе к Оке ходили, рыбу с детьми ловил. Что у них дальше было – не знаю.
– А я знаю, доверять близким надо. …Хотя бы давать аванс.
– Кто близкий, кто чужой, – всё уже непонятно. Если у Ирины от Гулова дети, ещё не значит, что она близкий ему человек. Так и все станут друг другу родственниками.
– …И пацифистами.
– Хм… Так они и не сошлись. Я, говорит, с Ириной и не разговаривал. Мрачнее тучи потом ходил, – всё снасти ладил. Сын к нему просился. И соседи из Казани писали, чтобы Гулов их от матери забрал, – не того вроде бы поведения. Письмо от приятеля со старой работы было. Я заикнулась Митю взять к себе, да мать его побоялась обидеть.
– Обидеть?
– Большой все-таки парень, шестнадцатый год. Спрашиваю, может взять Митю? Гулов взорвался, что ревновать к Дмитрию станет. …Сама рассуди, как с чужим подростком – это ведь не свой!
– Ты много внимания уделяешь мужу? – пытаясь поддержать бессмысленный разговор, потекший по замусоренному руслу.
– Я всё могу для Гулова сделать, лишь бы он был счастлив со своими холстами. От собственных детей ради него отказалась, теперь уж не вернуть. Его детей хотела взять – Диму, Катю! А Гулов не нашел другой благодарности, как бездушной меня всю жизнь называть. Ластится каждый раз ко мне, но я-то знаю, всё равно не ценит!
– Гулов всегда мне говорит, где бывает, – продолжая изучать Ветлову. – Пятки пришёл целовать под утро – ещё тогда, когда от вас явился. И не нужны мне такие спектакли! На моей постели сидел, ноги гладил, просил о чём-то: «Повремени, не позорь…» Глаза у него были красные, как у кролика.
Рая была почти уверена, что Гулов уже успел нагрешить, у медиков это не задержится – физиологи. Предположение злило до невозможного. Но точно установить, не было улик, чтобы вывести Ветлову, лицемерную ханжу и тихоню на чистую воду, стереть в порошок, вышвырнуть за подлость и рассчитаться с ней окончательно, выиграв в своём благородном гостеприимстве.
– Забирай его! Мне и с машиной предлагали, да не на кого было его оставить!
– Что с машиной? – отодвинув пустую рюмку.
– Хату с машиной!.. Погоди, не уходи, сядь, расскажи мне о Юре.
– …Любит выпить, – голова у Веры слегка кружилась, – …скоро купит машину.
– Выпей, будет легче! – предложила Рая.
– …Не подливай, – Ветлова прикрыла ладонью рюмку.
– Сюда он пьяным не приходил. Ты не умеешь с ними ладить, пилишь его. Мне Юра показался тогда таким вежливым, порядочным. В крайнем случае, пристрастие к рюмочке можно подлечить и домашним способом. Но медицинское наблюдение необходимо… Я могла бы Юрию помочь.
– Ты бесстрашная женщина.
– Юра мужик симпатичный, только почему-то женщинами напуган. Неволишь его, а зря. У каждого из нас должен остаться свой интимный неприкосновенный мир. Если отнять это последнее…, – упорно изучая Ветлову.
– Хобби? Слабость Жилкина – рыбалка!
– Неужто?! …Учись у нас, у медиков, на всё смотреть философски, – продолжая испытывать Веру жарким взглядом, чтобы та ей, наконец, раскрылась. Глаза Ветловой не ускользали вбок и в сторону, и тогда можно было проглядеть её насквозь, как тихую морскую воду.
Рая, прикусив губу, разглядывала гостью виновато и умильно, догадываясь, что не может быть у Ветловой дурного, нехорошего Юры. И глаза Раи оказались прекрасно-серыми, грустящими от своей, как можно дальше забитой ею в тайники души лживости, как бьют ночью подушку со злых слез.
– Прости ты меня, грешную, – целиком сейчас доверившись Вере, какой-то иной её правде. (Эта справедливость есть в Раиной профессии медсестры – не удалось врачом). – Но в жизни, где нет точных рекомендаций по исцелению, где всё запутано, и диагноз не поставить, – в нашем бытие такой правды может и не быть.
– Рекомендации по исцелению?…
