– Прости, Вера, я говорю что-то не то и не так. Я уже ничего не понимаю в этой жизни. Не могу же я смотреть на мир твоими глазами, всё так скверно кажется кругом, что я бы хотела тебе и Юре только добра.
Вера взяла её за руку прощаться и молчала подавленно:
– Юрка пропадает, – сказала Вера вслух и увидела в глазах у Раи искреннее сочувствие, почти медицинское понимание и желание помочь.
Ветлова продолжала молчать, думая сейчас о Юре. …Я так долго его строила, возможно, не имея на то и права, ошибочно лепила по сочиненному мною образу и подобию. Обласкай его лаской святою. Не предлагай ничего простого и доступного. Утешь, не трогая, допусти, не убивши… – Ветлова встала, произнеся теперь горькие мысли вслух:
– Всё несбыточно. – Не хотела бы сейчас Ветлова столкнуться с Вячеславом Гуловым.
– Почему ж несбыточно? Любовь должна быть свободной, тем она интересна. Любовь не терпит принудиловки, излишних обязательств. Сегодня есть, завтра канула, пропала, как и чувство голода, которое можно заглушить только сытостью.
Ради любви, пускай такой, пускай свободной, сколько приходилось Рае ловчить. Разве Гулов умел когда-нибудь так любить, чтобы жертвовать собой?! И если Рая не хотела больше видеть своих ухажеров, не замечала их, смотрела, как сквозь стену, значит, будет у неё любовь ещё.
– Заходите с Юрой. Непременно. Если хочешь, если ты ещё не любила, сама приходи, когда я дежурю в ночную смену, – и протянула Вере зонтик.
– Зачем?! – догадка ударила в лицо пощёчиной, оставив красный след.
– Ну что так серьёзно всё принимаешь? Приходи с Юрой, с сыном. Я очень люблю детей и Юру твоего люблю. Помнишь, как мы гуляли в прошлом году по просеке вчетвером, – тогда ещё верба цвела. Пойдем в лес за барашками, за Оку поедем на катере. Испеку что-нибудь вкусное. С ночевкой, с рыбалкой, с палаткой. Куда ж я Гулова дену, когда он не хочет от меня уходить? Будет здорово. Только ты посмелей.
Вера спускалась вниз, держась за поручень и чувствуя в себе легкий дурман наливки – …главная профессия в жизни, это выучка на человека, вышкаливая, выводя его из животно-несообразного состояния на свет; … и скорей отсюда! Зонтик где?! Ах, дождя нет, – зонтиком от людей не прикроешься.
Вячеслав ушёл сегодня с работы раньше, чтобы закончить этюд. Поднялся на свой этаж и услышал за дверью осторожный мужской и женский смех. Не стал пользоваться ключом, спустился вниз.
Мужской голос, который безошибочно различил сейчас в квартире, не раз слышал подле Раи в больнице. Когда Вячеслав проходил по коридору, мужик садился к нему спиной, и плотная спина ухажёра начинала зыбиться от беззвучного смеха.
Гулов пытался Раису остановить: «Не позорь!» Она делала невинные глаза: «Это медбрат». Ну, что ж, пускай братаются. И поплелся назад в свой корпус.
В холле реанимационной стояла каталка с ватными тампонами забрызганная кровью, – кого-то опять привезли. В коридоре готовилась на плите еда. Тут врачи жили круглыми сутками. Отделение было тяжелым, здесь почти никто не ходил, поэтому внешнего порядка особо не придерживались.
Вячеслав открыл дверь в ординаторскую, там был не убран стол. Сидели два уставших человека: хирург в буро-зеленой пижаме и патологоанатом Петя Рубов, приятель Гулова, Смотрели телевизор. Вячеслав поздоровался и закрыл дверь.
Наверху, в четыре этажа, маялись на койках люди. Летние, пока ещё продолжительные дни, бессонницей длили больничную тоску и скуку.
Завтра опять начинать день в мрачном как шахта кабинете с бодрого призыва: «За-мрите, не дыши-те!»
Возвращаться в тёпленькую однокомнатную квартирку было противно, хотя там, наверняка ждал его обед. Гулов написал заявление об отпуске и остался ночевать в больнице.
Утром вернулся домой, собрал вещи и пошёл на автовокзал.
Вячеслав был в сером выходном костюме. Портфель, этюдник, плащ лежали в сетке сверху. Рессорные колеса Икаруса знали свое привычное дело. Рука сжимала подлокотник кресла. Раздвинул тёмную, как на катафалке, шторку, нажал кнопку и откинул спину на кресло. Бусами на солнце рассыпался на холме снующий вверх-вниз по развилке транспорт. За окном начинался пригород. …Ушли мои дети туда, далёко, как с горы по снежной насыпи.
Раису обрёл уже потом, в компании каких-то «гусаров» – набитые опилками мундиры благородства, мужества, отваги, да ещё и под хмельком, Селезни похотливые, девчонку, как персик, всю наперёд глазами выели. Подошёл к их столику: «Простите, это наша сотрудница», – и увёл от бесчинства.
О детях моих она не спрашивала. …Боязнь откровений, как рыбу в озере, глушили радостью. Прижилась у меня, стала хозяйкой.
Сегодня, когда он собирал в дорогу вещи, Рая дала ему бой: «Пускай я такая, пускай сякая, и нечего мне пятки по утрам лизать. …Ах, ты добренький, ты посмотри, голубка, на него, какой он добренький! Даже женщиной меня не сделал. Женщина – это когда дети. Загнал меня в тупик пожизненный».
