Когда сошла с Раисы пена ярости, поставила его в известность: «Вера Николаевна вчера приходила…», – назвав её по отчеству. Удивлённый интерес Вячеслава, как приближавшийся фонарик, высветил на его лице улыбку.
Гулов ехал в полупустом автобусе в Белев. Далеко в буреющих полях шла женщина на много верст, – и всё не проходила, – как заброшенность и одиночество непричастного и безучастного к своей судьбе человека. Дождило. …Перепахивали плугом поле, и отваливалось с души тяжёлым комом что-то тёмное, давившее всю жизнь своими грехами. Желал теперь победить их, отправляясь к матери. К горлу подступала безадресная благодарность. Как на роликах, раздвигались, отражаясь в полированном стекле водителя, зелёные шторки молодого леса. И открывалась в тайниках души новая неузнанная, чистая, как бельмо, жизнь. …А за деревьями поля и техника; там белый свет, разомкнутый на много вёрст.
Туман рассеялся. Заголубела ветошь дачных заборов и сарайчиков. Птичками в пространстве качалось детское белье. Вот и Белев.
Вячеслав гостил у матери, спал в узкой комнате на раскладушке. Над ним ширился ковёр с подвернутой наверху каймой, – не хватило места распластать покупку «во всю ивановскую», – Гулов усмехнулся.
В комнате стоял перед трюмо арабский пуфик. Вынести его в другую комнату, поставить комбайн с красками Вячеслав не решался. Сел на пуфик, подстриг бороду, провел пальцами по вискам и настороженно глянул в зеркало.
На летние каникулы приехали в Белев дети Вячеслава. Ездил с ними на велосипедах в лес. Ходили втроём на рыбалку. Вячеслав нырял с Алёшей в воду, хотел поднырнуть глубоко, а там оказалось мелко, – набил себе на лбу шишку.
Отчим приходил с работы, садился уплетать курятину с лапшой и добродушно подсмеивался : «На вас не наработаешься». Родной отец, убитый на войне, так не попрекнул бы, подумал Вячеслав и решил отшельничать на дачном участке.
Там устроил мастерскую. Тринадцатилетняя Катюша в белой панамке, сидела у цветущего куста сирени, наблюдая за отцом. Одна, другая, третья кисть, – как инструменты точного хирурга, ложились в этюдник и надобились вновь, чтобы высвободить во вторую жизнь излом губ, свежесть розовых ноздрей, прописать в растекшихся ресницах тревожный и серьёзный взгляд. Ткал и ткал упругими мазками световоздушную цветоплоть и твердил наболевшее, – «искупить»…
Алёша стоял за спиной отца, но брать кисть при нём стеснялся.
Гулов закончил через две недели портрет, и проводил Алёшу с Катей на вокзал. Дома упаковал ещё сырые холсты, приложился к вялой щеке матери, ощутив убывающую жизнь: «Прости, мама, надо ехать». И отправился в Энск.
Тем временем Раиса в отсутствии Вячеслава решила ловить жар-птицу. Взяла отгул на три дня. Валилась на диван от усталости, кидая на валик начинавшие отекать ноги. Но все же хватило сил угостить друзей за помощь.
Когда Вячеслав вернулся, своей квартиры не нашёл. Там жили чужие люди.
Помыкавшись с вещами по медгородку, побрёл по названному адресу. Открыла Рая. Обвёл глазами квартиру, завешенную его этюдами, недоконченными холстами. Прошёл во вторую комнатушку и завалился спать на свой диван. На другой день приступил к работе.
В полдень зашёл в ординаторскую выпить чаю.
Перед Гуловым сидел молчаливый патологоанатом Петя Рубов. Гулов ждал, пока остынет чай, и захотелось ему выговориться:
–…Приезжаю из отпуска, ключ от квартиры не подходит. Звоню в дверь. Открывают: «Солодовникова обменялась». «Адрес, я надеюсь, мне дадите»? «Отсюда третий дом».
– Шел бы в общежитие, – подсказал Петя Рубов.
– Может сразу в бомжи?
– Бери пирог, благоверная пекла.
– Нахожу дом, звоню. Раиса глаза накрашенные прячет, чуть не прыскает от смеха. Думаю, опять тут вакханалия. На ней платье новое, другая стрижка и косметика. Картины мои развешены, цветы повсюду, как юбиляру. Сними картинки-то, – говорю, – не позорь! И всё приводила доводы, что у меня теперь мастерская. А с долгами рассчитается сама.
– Мастерская-то хорошая?
– Ага, вагончик на семь квадратных метров. – Вячеслав допил чай и сбил щелчком пальца муху с сахара. – Хватит с меня анонимок. А там поживём, увидим…
................................................................................................................................
Ветлова сдала заказчику работу по реконструкции завода. Сходила в магазин. Стояла и ждала перехода. У железнодорожного переезда скопились люди. Над головой сквозь листья тополя бродили звезды. Образуя крону, листва шевелилась, как извилины в мозгу и глянцевая сторона их загоралась светом.
…Предупредительный звоночек, какой-то странный. Как на поплавке звонок, – осторожно вытягивал из переулка, из мглистой сырости листьев влажный товарняк. Что там, звёзды? Уголь! Товарняк, как жизнь назначенная, длинный, длинный и пустой. Раскрыты жадно все засовы, и неотвратимо ползет косой голодный свет от фонарей по дощатому настилу вагонов. Доски высвечены в ощерившихся, как пасть, воротах, – все прощупаны, проверены наперечет.
