Серафима Яковлевна сняла туфли, положив в них сырые подследники, надела тапочки, которые припасла в квартире сына, прошла в кухню.
– Опять у вас скандалы? – потемневшие глаза недобро пропечатались на сыровато-мучнистом лице. Из корзины, которую Иван Аристархович тихо поставил сзади жены на скамейку, невинно благоухала клубника.
– Приехала тут свои порядки наводить, – сказала Сима. – От твоих порядков любой, кто хочет, сопьётся.
– Чё ты, ма, мы о Раечке мирно беседуем. Жена сватать за неё хочет.
На этот счёт у Серафимы Яковлевны имелись свои соображения.
– Где был с утра? Обещал на дачу с нами идти. Всё отец да мать за тебя делают.
– Работу заканчивал. Потом в гости к одной мадам наведался.
– Вы ещё вчера к обеду хотели закончить, – напомнила мать.
– Вчера не успели. Севка подвёл. «Вставай, – говорит, – закуривай, снизу поглядел, подправить хочу маленько! Ты от эскиза отошёл!» – забрал колера и давай переписывать. Мука с ним, будто эти плафоны кто разглядывать снизу будет.
– Как же Пересев может переправлять сделанную тобой работу и тебя не слушать? А ты ему даёшь! Сам с высшим образованием, он без высшего. Почему ваш начальник за вами плохо смотрит?
Отец прислонился к стене, заложив руки за спину, послушал жену и, не решив составить о предмете суждения, прошёл в комнату. Сел на тахту, стукнулся пяткой о скрипичный ключ и вежливо пересел на стул. Мать заглянула следом:
– До сих пор от своей обузы не избавились. Квартиру новую захламили. Делает никому не нужные работы.
Сима вернулась на кухню, села перед Верой и не знала, как начать деликатный разговор, – то ли прилюдно, то ли один на один.
Но дольше держать на душе Сима не могла. Отец остался сидеть в комнате. Иван Аристархович охотно бы поговорил с сыном, например, о Чехове, которого недавно перечитывал. Но сын был навеселе. А с невесткой беседовать стеснялся. Вера стала собирать в ведро осколки. Отец удивился звону и пришёл попросить стакан холодной воды. Вера подала.
– Медицине всё известно, – начала Сима заготовленную речь, невольно приглашая в свидетели собственного мужа, – …всё ведомо, как ты мужа своего, сына нашего позорила в доме Гуловых, что он у тебя пьяница, плохой художник. Так не сватают. Руки-ноги Рае целовала, свидания с Гуловым в доме у неё выпрашивала, когда Раиса пойдет дежурить в ночную смену.
Вера вспыхнула от удивления…
– Медицинским работникам всё известно, – спокойно продолжала мать. – Я сама медицинский сотрудник, – у меня там жен-чина знакомая работает.
Вера заметала веником битые остатки у ног Юры.
– …Хотя бы извинился, Жилкин, за свое хулиганство.
– Чаво?! – возмутился Юра.
– А что он должен извиняться перед тобой? – не вынес Иван Аристархович такого человеческого свинства. – …И сын наш тоже любит выпить, это правда, Сима. – Отец стоял, потупив взор, смотрел на благоухающие ягоды, будто в корзине лежала не клубника, а очковая змея.
– Бери клубнику, – уже не зная, что сказать, произнесла Сима, в какой-то степени сама заинтересованная хозяйской жилкой Раи. – Бери сколько надо для варенья и поесть свежего мужу и ребенку. Остальное с отцом домой возьмём.
– Спасибо, мне клубника не нужна. Миша, пошли! – обняла сына за плечи и повела сникшего в его комнату. Хотела закрыть за собой дверь, но Юра двинулся за ними, хлопая босыми ногами, решительно схватил дверь за ручку:
– Слышь, пигалица, извинись перед матерью, что клубнику не берешь! – веселился Юра, не придавая теперь ничему серьёзного значения, а главное, что Гулов был ему теперь не страшен. – Есть подай! – приказал жене через дверь.
– Дам, когда мать с отцом уйдут…
Или Ветлова всерьёз собирается его кормить? – пьяно соображал Юра. – Что он, сам заправиться не может? – стал дергать дверь.
– Михаил, иди к нам. Твою мать надо в психушку на Бушмановку, она от клубники на крючок запирается, – и поставил под дверь блюдце с ягодами.
Миша начал плакать.
– …Она и за Юру-то нашего пошла, что он такой у нас в роду парень, и заработать горазд, хоть и выпьет иногда по службе, а деловой, и в производстве видный. Фото делает хорошие. Машину скоро свою водить будет, – напомнила Сима. – А супруга твоя ничего видного из себя не представляет, дома своего, как полагается, не ведёт, – с осуждением посмотрев на блюдце, поставленное под дверь, как бездомной кошке.
– Одно из двух, или будешь меня кормить, диз-зяйнер, или перед матерью извинись, – Юра стал дергать дверь все настойчивей.
Крючок сорвался с петли. Вера метнулась подпереть дверь плечом, волна давно сдерживаемого гнева поднялась по всем капиллярам, разрывая отчаянием сердце. Хотела что-то им крикнуть, объяснить, чтобы не захлестнуться яростью:
– Уходи! Уходите отсюда немедленно! Все! Все уходи… – гнев перекрыл дыхание, и она внезапно упала в откатившей волне, как рыба, вышвырнутая на песок.
Шторм утих. Юра распахнул дверь:
– Глупая ты баба, тебе клубнику положили на тарелочку, а ты в обморок от неё падаешь. Иди есть! Не нужны мне твои вчерашние щи! – стал собирать рассыпанную клубнику, давя её от растерянности ногами.
