Слава живет в Хайгейт, на севере Лондона; здесь холмисто и зелено. По вечерам мы ходим гулять в Хэмстед Хиф, огромный парк, который раскинулся совсем неподалеку — мощные дубы и буки, озерца с массой экзотических птиц, аллеями и тропинками, скользящими по окрестным холмам. В центре парка небольшой дворец, где в начале века жил дядя последнего российского императора.
В восточной части парка находится Хайгейтское кладбище, где похоронен Карл Маркс и другие знаменитые личности, через дорогу — другое кладбище, оно почти всегда закрыто, посещение возможно лишь в сопровождении — можно заблудиться, буйная растительность переплела памятники и аллеи, здесь почти ничего не изменилось с середины XIX века. У одной из развилок неприметное надгробие — Майкл Фарадей, первооткрыватель электричества, он принадлежал к одной из шотландских пуританских сект, отсюда умышленная скромность его могилы.
Сдержанность бросается в глаза здесь повсюду. Даже английские дома выглядят какими-то маленькими и неприметными снаружи, но когда входишь внутрь, поражают вкусом и величественными пропорциями.
И еще — здесь остро пахнет средневековьем, подлинным средневековьем. В Кембридже, где мы остановились по пути из Фринтона в Лондон — монастырские дворики колледжей, небольшая башня, уви
314
Книга третья: В ПОИСКАХ ИСТИНЫ
тая плюшем, здесь жил Ньютон. Дальше бельетаж, многочисленные квадраты небольшого окна — здесь жил Бэкон; готические соборы, цветущие полисадники, рыночная площадь, где, как и несколько веков назад, с лотков продают овощи и мед, свежевыпеченный хлеб, пожелтевшие книги.
Даже Лондон поражает своим средневековьем, узостью улиц, неожиданной для города такого размаха; огромные здания чем-то напоминают башни готических замков. В объединенном королевстве все течет своим ходом, даже движение здесь левостороннее — то и дело смотришь не в ту сторону, но флегматичные англичане лишь скептически улыбаются и пропускают незадачливых «европейских», или, как здесь говорят, «континентальных» пешеходов...
Риджентс-парк, с его прекрасными розариями... Вот красно-коричневый «Гранат», источающий пряный запах вина, вот чуть более светлая «Миранди», розовая «Маргарет Мак-Греди», светло-розовый «Лос-Анжелос» и совсем белая «Натали Беттар». Чуть подальше дремлют в прозрачном воздухе тоже белые, но с розовой тенью «Синьора», «Офелия» и «Освальд Зиппер», за ними стелют по цветнику алое пламя «Кримсон Глори», «Хилл», «Кордес Зондермельдунг» и «Ольга Рамм», а там задумчиво-печальным светом мерцает бледно-розовая «Кокетка», жарко полыхает «Пуанюеттия», неслышно дышат «Звезда Кавказа», «Хадли», «Салмон Спрей» и «Доктор Кокила», а по краям розария, над полукружьями испещренной кувшинчиками воды, приютились пунцовая «Розенмерхен» и бело-розовая «Нью Даун». Под тихим закатным небом переливы тонких оттенков и благоуханий, новые и новые лица гармонии. Розу считают царицей цветов; а царица роз — не эта ли желто-розовая «Глория Деи», вздымающая свои громадные светлые чаши посреди цветника? Хрупкие, трепетные лепестки, пронизанные солнцем и вечерней свежестью, струят и струят едва уловимый, почти лишь угадываемый аромат...
Бейкер стрит, дом 221Ь, здесь жил легендарный Шерлок Холмс, рядом — соборная мечеть, минарет с полумесяцем, словно вырезанным на неожиданно голубом небе; вычерченные циркулем аллеи Гайд-парка, группы всадников, гарцующих вдоль вечнозеленых газонов; уличная пестрота Ист-энда, вывески на арабском, персидском, урду, на хинди и бенгальском, словно вышитые изящным деванагри — здесь все цвета и все формы.
Лондон — столица империи, которой больше не существует, столица нового мира без границ, который только еще зарождается.
Годы и музыка
315
Ранним утром мы вновь пересекаем Лондон по пути в аэропорт. Туманы, которыми знаменита Англия, на самом деле здесь редки, но сегодня все словно застыло в туманной дымке. Мелькают один за другим викторианские бельетажи, магическим узором растекается сеть улиц и площадей. Огромен, необычен этот город, где ни один квартал не похож на другой, где различные культуры сосуществуют, сливаясь в едином целом, основанном на многообразии...
Быстро бежит полотно аэродрома; нос самолета резко поднимается, мы взлетаем и через несколько минут пробиваем пелену облаков. Вокруг— бесконечное море причудливых форм, все— до горизонта — залито ровным, прозрачным, сильным светом.
ГОДЫ И МУЗЫКА
И вновь Петербург, мой кабинет, книги и стол, и мое пианино с потертой крышкой и чудесным звуком. Я приобрел его в «комиссионке» после докторской защиты, почти тридцать лет назад. Впервые в жизни — если не считать малоискусной игры на гитаре и балалайке в детские годы — удалось более или менее по-настоящему приступить к изучению музыкальных таинств. Так, работая за клавиатурой фортепиано каждый вечер, я самоучкой приобрел умение исполнять мелодии, которые носил в себе несколько десятилетий; предаваясь музыке душой, нельзя не творить в ней. Приобщение к прекрасному и вечному, что может быть большим источником вдохновения?
