Но «я» теперь двое. И последний из них сидит на холодном полу, молча уставившись в сероту.
Если положить ладонь на горящую конфорку, рука только промерзает сильнее. От запаха собственных духов начинает подташнивать. В кровати одеяло не греет, на экране какие-то смутно знакомые фигуры говорят что-то несмешное. В книгах зачем-то подчёркнуты совершенно поглупевшие буквы.
Ты часами сидишь на полу, закрыв глаза, потому что даже темнота лучше полузнакомой сероты.
Ты веришь, что это когда-нибудь закончится, что весна будет, и только потому ещё сидишь.
Муми-тролли не просыпаются среди зимы.
Проснуться среди зимы для муми-тролля – дело страшное.
Нарисованный лист
В середине прыжка не подводят итогов.
Прыжок длится долго, чувствуется, что тело потеряло точку опоры и мучительно тянется вперёд в поисках новой; её очертания уже видно отчётливо, но и старые плиты, на которых ты вот только стоял, ещё, вроде, не потеряли надёжный вид. Здесь, в воздухе, неуютно и в то же время пахнет какой-то надеждой; тело уже привыкло, что любая перемена несёт за собой сперва мучительное перерождение, и группируется в ожидании удара или какой ещё внезапной боли.
Но в конечном итоге всегда то самое «лучше, чем было раньше», и это – единственная оставшаяся истина из непреложных.
Тело ждёт приземления. Пока ждёт, тело сидит за новогодним столом, обняв колени, и смотрит, как мама танцует с котом возле ёлки. Кот совсем маленький, рыжий, лысый, смотрит вокруг растерянными, расширенными глазами цвета морской волны, оттопырив в разные стороны неумелые широкие лапы. Мама смеётся и в танце касается носом его носа.
В доме кот. Каждое утро я захожу в кухню и вижу, как рыжий засранец вылизывает голову спящей бабушке, а потом топает ко мне прямо по её лицу. Держу его левой рукой, как ребёнка, а правой ставлю на плиту чайник и достаю кофе. Кот вытягивает любопытную морду на лысой куриной шее и получает по носу за то, что суёт его в банку. Не обижается: усы ещё не доросли обижаться. Если смотреть на него прямо, видно, что лапы непропорционально длинные и колесом, оттого похож на морячка с рассеянным детским взглядом.
Потом мы с ним молча пьём кофе. Я сворачиваюсь в кресле, укрыв ноги полами халата, и смотрю на лес за окном. В комнате зябко, постель не убиралась больше месяца, на столе какие-то бумажки и из аромалампы тянет сладким запахом грейпфрута. На ощупь всё холодное и неживое, и потому маленький рыжий кот с кривыми лапами смотрится как жирный масляный мазок на белом листе.
Я слизываю кровь с тыльной стороны ладони, которую он обцарапал, и включаю ноутбук.
Кот воспитывается в спартанском духе. Я закрываю дверцы шкафа, как только там исчезает его не в меру любознательная задница, и ехидно слушаю растерянное мявканье; не даю ему залезать на колени, когда ем; шлёпаю по вымазанной в земле морде, если лезет в только что политые горшки; но местами, минутами, какими-то судорожными мгновениями я прижимаю его, тёплого, к груди так крепко, как только можно, чтобы не поломать, и тихо, быстро шепчу что-то бессвязное, горячее, искреннее, потому что тогда мне кажется, что этот рыжий котёнок для меня как тот нарисованный лист из рассказа О'Генри.
Кот замирает со мной на две десятых секунды, а потом осторожно щупает лапами мои щёки, и я понимаю, что он ничего не понял.
В зрачках у него отражается моя комната и уголочек неумытого лица.
Казань – слово синее
Ранее декабрьское утро пахнет горячим шерстяным шарфом, нагретым паром из твоего рта. Влажное, парное, оно пробирается к затылку между шапкой и воротником, в неплотно прилегающие рукава. Машины исходят испариной, тыкаются друг в друга в хлюпающей снежной каше, пролезают под рыжие рукава шлагбаумов. Небо будто затянуто невзрачной серой шерстью, и оттого кажется, что на всех вас сверху накинули одеяло.
Казань для меня – слово синее. Синее, как купола мечети Кул-Шариф.
Синими стёклами бликует сонное Домодедово. Эр-Рияд. Тбилиси. Петрозаводск. Аэропорт – тугой узелок, пульсирующая точка, в которой сходятся маршрутные нити, опутывающие земной шарик, как ёлочную игрушку. Перемигиваясь, самолёты опускаются в серый, тёплый московский пар; встают шасси на влажный чёрный асфальт взлётной полосы.
Снежинки падают на него и тут же тают.
В полупустом, захолодалом самолёте с серыми креслами заворачиваюсь в шаль и пью кофе из термоса. Кажется, ребята в зоне личного досмотра с пониманием отнеслись к тому, что ранним декабрьским утром мне захочется горячего. В холщовой сумке у меня жёлтые яблоки и пирожки в полиэтиленовой упаковке. Лучи пропитывают насквозь красный гранат на браслете, и становится видно, что внутри тёмный камень исходит цветом, как вишнёвым соком, и весь в крепких жилках.
