Я иду по улице и люблю эту чёртову улицу так, что скулы сводит. Я люблю звук, с которым мои подошвы шаркают об асфальт. Я люблю, как по грязным лужам полосами гуляют фары. Я люблю, как на небе – цвета не то чтобы антрацита, но восхитительно чёрного – тупым углом мой дом рисует свою крышу.
Иду и люблю. Это почти как действие, такая любовь. Я люблю глубоко, старательно, размахиваю зонтом от любви; с зонта брызжут капли, холодят мне лодыжки, и это придаёт моей любви оттенок дрожи.
Понимаешь, всё дело в любви; всё дело в том, что, как бы зла я ни была на того трамвайного водителя, из-за которого опоздала сегодня на тренировку, в глубине души я его, матеря, люблю; люблю вместе с его неглаженой формой, небритым подбородком и нагловатым лицом. Это не значит, что у меня над головой золотой полукруг и что после первой щеки я побегу подставлять вторую, потому что люблю; если бы меня спросили, готова ли я вмазать тому водителю – вмазала бы, но ничего плохого пожелать бы не пожелала. Пусть он какое-нибудь дерьмо, но он должен быть счастлив. Пусть катится, тупой водитель, к себе домой на своём дурацком трамвае, и живёт там свою жизнь. И пусть у него тоже всё будет хорошо.
И его тоже люблю ведь, придурка.
У меня не то что проблемы или чёрные полосы – у меня всё катится в полнейшие, непроходимые, чернющие, дремучие тартарары, но я туда лечу, как куколка тряпичная, не одна, а с этой любовью, и от неё, чёрт подери, даже тартарары эти становятся не лишены какой-то дикой романтики.
В этой-то, понимаешь, любви всё и дело; в какой-то момент ты просто понимаешь, что лучший способ получить больше всех – это всё отдать. Всё, всё, всё, всё с себя снимай, стаскивай, стягивай, разбрасывай, расшвыривай ногами, протягивай прохожим, мёрзни в совершеннейшем своём неглиже и улыбайся – у-лы-бай-ся, чёрт тебя дери, как в последний раз, и вот тогда -
– тогда ты почувствуешь этот первобытно дикий восторг любви к всему, что движется.
Не спрашивай.
Просто отдавай.
И люби.
И улыбайся.
Битлы были правы. Да и Иисус тоже не был дураком.
