Расставляя бокалы, считаю по-шведски. Расшвыриваю ногами сухие иголки. Ночной воздух холоден, будто в лёгкие через горло сыпется мелкая ледяная крошка. Красивые руки бросают в самовар щепки. Матерятся. Смеются. Пьют. Ищу шишки на ощупь во влажных листьях. Обжигаю ноги у закопчённого камина, грею руками чашку. Читаю Цветаеву наизусть. Голова моя до прелести пуста, оттого что сердце слишком полно. Вокруг какой-то радостный сумбур, весёлая неясность, и в этой неясности как в газировке, – остаётся только облизывать потрескавшиеся губы и смаковать замёрзшим носом запах Лыхны.
Кто-то рассказывает мне, что в театр лучше ходить обкуренным; обещаю попробовать и обхватываю сосну руками. Кажется, что она почти тёплая. Старшая. Надёжная. Глубокая, высокая, живая. Могла бы – свернулась бы клубком на влажных иголках и смотрела бы на них, на их улыбки, движения плеч, шапки с помпонами и длинные полы пальто, и полнолуние бы на меня лилось сверху.
Я не грущу. Я любуюсь вами.
Споры о литературе с двумя не слишком трезвыми небритыми собеседниками – холод, шарф, пальто, камин – дорогого стоят, я вам скажу.
Особенно, когда вокруг сосны и почти ирландский пёс сидит возле хозяина с насквозь ирландской душой.
Ветрено на мосту
К чёрту всё.
Вы слышите? К чёрту. У меня браслет из чёрного агата и на боку вытатуировано дерево. Я хочу наступать в лужи, носить Fjällräven и писать хорошие тексты. Чтобы из текстов лился сок и пахло терпко, густо, как мокрые листья. Быть потерянной, полупрозрачной и тихой – не симфония моего оркестра. Или – симфония не моего.
На улице становится холодно, тепло инстинктивно аккумулируется внутри.
К чёрту всё. Я хочу слушать Florence & the Machine и говорить по-шведски, садиться, подгибая под себя ногу и любоваться новыми ботинками на толстой подошве. Я хочу есть на ходу пирожки со смородиной, учить смышлёную остороносую девочку разговорному английскому языку и материться не по-русски. Не подводите меня к дверям деканата; характеристики катятся по наклонной в системе приоритетов, если систему поставить на голову с ног.
К чёрту всё. Дерево растит себя, не покидая границ ствола – и не вытягивая дрожащих ветвей в поисках чьих-то уворачивающихся рук. Я жгу свечи по вечерам, ставлю рыжие клёны на заставку рабочего стола и резко останавливаюсь, задирая голову к небу. С неба падает дождь. Я ношу длинное рыжее пальто, хожу в лес и расшвыриваю там листья ногами, исправляю перманентным чёрным маркером ошибки в объявлениях управляющей компании и раскладываю на столе еловые шишки.
«Дни мои как маленькие волны, на которые смотрю с моста».
На мосту довольно ветрено, но в этом что-то есть.
К чёрту всё. Опасно становится, когда некоторое «былое» начинаешь перебирать, как разноцветные камешки, трепетно, не дыша, слушая, как они стукаются друг о друга боками. Я наливаю в термос крепкий кофе, рисую на веках тёмные стрелки и снова не появляюсь на лекции. Я часами сижу на каких-то мокрых лавках, читаю книгу о сумасшедшем доме и слушаю длинные голосовые сообщения с другого континента. Жизнь, оказывается, много весит. Когда она накапливается, то тяжело лежит на плечах.
Я прикладываю левую руку к боку. Под ладонью что-то живое расправляет ветви.
Сила, мало-помалу сливающаяся с небом – вот, что такое дерево.
Спасибо тебе, добрый лётчик.
По-хорошему, купить бы дом на холодном море, неплохо бы где-нибудь во фьордах; тереть занемевший нос, натягивать рукава на пальцы, убрать браслеты и кольца, ходить в супермаркет, есть цветную капусту и джем из красной брусники, отделать светлым деревом стены, завести собаку с голубыми глазами, толстый блокнот в простой плотной обложке и маленький термос на половину литра. Говорить потише, мерзнуть, греться, платить налоги, соблюдать законы, выбрасывать обертки в мусорное ведро, и сосновый лес на расстоянии протянутой руки.
Подолгу сидеть на пористых серых камнях и щурить глаза.
Мы привыкнем
Муми-троллли перебрались на маяк. Малышка Мю прилаживает лифт на гладкой белой стене, муми-мама варит в котелке утренний кофе. Над островом тучи, остров подобрался каждым своим круглым, вылизанным валуном и смотрит если не враждебно, то выжидающе. Вокруг только серое море, и остров их не ждал, но они приехали.
Запах кофе ползёт по галечному пляжу.
Над островом виснут мягкие сизые тучи, и неба не видно. В волнах не увидишь дельфинов; здесь слишком холодно для них. Ветер не шелестит в листве, потому что листва осталась в долине, в долине осталось горячее солнце и любимые берёзы муми-тролля, но весёлые зелёные сети качаются у берегов, и муми-папа прибивает к лестнице свежеструганные перила. Стук молотка разлетается над островом и позывным сигналом улетает в море.
Здесь рассветает в другое время – медленно, неохотно, здесь нужно надевать шарф, если выходишь к морю, и путь до кухни составляет сто тридцать две ступени винтовой лестницы, но к полудню тучи расступаются перед блёклым, перламутровым солнцем, и пар из термоса щекочет нос.
– Вообще-то звуки здесь довольно приятные, – говорит муми-мама, – но другие.
