Свет в ночи полностью

Скандал кончался, порождая трагедию. Она началась для Катерины Ивановны с ухода, не первого и не последне­го в русской жизни. Уходам от родных, из отчего дома, еще в древние времена российской истории, положили начало на­ши подвижники и просто странники, ищущие правды. Одним из таких странников был в русской литературе некрасовский «дядя Влас, старик седой», собирающий пожертвования на церковь. Но тему ухода, поскольку мне известно, впервые затронул Пушкин. Его странник, «как от бельма врачем из­бавленный слепец», увидел некий свет и поспешил оставить свой город, родной дом, жену и детей. Но люди, испокон веков живущие во лжи, не хотели отпустить, по их мнению, безумного, искателя правды:

Иные уж за мной гнались; — но я тем боле Спешил перебежать городовое поле, Дабы скорей узреть, оставя те места, Спасенья верный путь и тесные врата.

Тему уходов унаследовал от Пушкина Достоевский и довел ее в «Бесах» до завершения в лице Степана Трофимови­ча Верховенского.

Лев Толстой недаром увлекался легендой об уходе Им­ператора Александра Первого, якобы превратившегося в старца Федора Кузмича. В конечном итоге, Лев Толстой пред­почел сам в собственной жизни разыграть эту тему, и, в пред­смертный свой час, покинул отчий дом и пошел куда глаза глядят. Зачем он ушел, чего искал, осталось тайной. Дума­ется все же, что шел он за правдой, которой ни в окружаю­щих, ни в самом себе не отыскал. Мы не знаем, искупил ли он, хоть в малой доли, этим поступком свои тяжкие грехи перед Россией и Православной Церковью, настойчиво и ко­щунственно им поносимой.

Уход Катерины Ивановны не объясняется тем, что ее гна­ли с квартиры: ссору с Амалией Ивановной наверное мож­но было сгладить, как это случалось и прежде. Нет, столкно­вение с глупой немкой послужило для Катерины Ивановны только предлогом к уходу. Так мнила она завершить свой спор с Богом жестоким и несправедливым. — «Господи! — закричала вдруг она, засверкав глазами, — неужели ж нет справедливости? Кого-ж Тебе защищать, как не нас, сирот? А вот, увидим? — есть на свете суд и правда, есть, я сыщу!»

Она побежала за правдой. Но то была лишь проба пе­ред окончательным ее уходом вместе с детьми неведомо ку­да и зачем. Между тем в проходной комнате Мармеладовых творилось невиданное и неслыханное безобразие. «Полеч- ка в страхе забилась с детьми в угол на сундук, где, обняв обоих маленьких, вся дрожа, стала ожидать прихода матери. Амалия Ивановна металась по комнате, визжала, причитала, швыряла все, что ни попадалось ей, на пол и буянила. Жиль­цы горланили кто в лес, кто по дрова, — иные договаривали, что умели, о случившемся событии; другие ссорились и ру­гались, иные затянули песни»...

— «А теперь пора и мне!» подумал Раскольников. — Ну-тка, Софья Семеновна, посмотрим, что вы станете теперь говорить!»

И он отправился на квартиру Сони.

*

По-Достоевскому, в важнейшие минуты жизни, в мину­ты не самопознания, но самопостижения действует в нас не рассудок, а наша натура в целом. Это она решает тогда, на­перекор уму, как и что надо говорить и делать. Когда тотчас после разразившегося на поминках скандала, Раскольников снова, во второй раз, направился к Соне, оскорбленной Лу­жиным и убежавшей в слезах к себе домой, его страшно тре­вожило предстоящее свидание с нею: «он должен был объя­вить ей, кто убил Лизавету и предчувствовал себе страшное мучение, и точно отмахивался от него руками». Тут слово «должен» подчеркнуто, и недаром, самим Достоевским. Не логические выводы вынуждают Раскольникова признаться и притом именно Соне в своем преступлении, но влечет его к исповеди неведомая сила, непреодолимая воля, присущая че­ловеческой натуре не принимающей греха, навязанного ей злыми домыслами, надуманными теориями.

Дойдя до квартиры Капернаумова, Раскольников «оста­новился перед дверью с странным вопросом: «надо ли сказы­вать кто убил Лизавету?» Вопрос был странный потому, что он вдруг, в то же время, почувствовал, что не только нельзя не сказать, но даже и отдалить эту минуту, хотя на время не­возможно; он только почувствовал это и это мучительное сознание своего бессилия перед необходимостью почти при­давило его».