Свет в ночи полностью

Раскольников, «чтобы уже не рассуждать и не iMy- читься, быстро отворил дверь и с порога посмотрел на Соню. Она сидела облокотившись на столик и закрыв лицо руками, но, увидев Раскольникова, поскорее встала и пошла к нему навстречу, точно ждала его».

С этого мгновения, в ужасающем напряжении беседы- поединка, разговора-исповеди, начинается стремительное раз- верзание темных, подспудных глубин преступной души, и не только Раскольникова и самого Достоевского, но и нашей общей всечеловеческой души. Читатель вслед за автором оказывается втянутым в круговорот роковых и вещих собы­тий и уже не различает грани, отделяющей его собственный внутренний опыт от того, что происходит в Раскольникове и в Соне. В каждом их движении, жесте, повороте и слове отражается абсолютная неизбежность уже не просто и явно происходящего, но мистически совершающегося. Поэтому и Соня встала и пошла навстречу Раскольникову, «точно жда­ла его». Она, как и он, предчувствовала, что то, что сейчас будет должно быть и уже есть, и потому именно должно быть, что уже было в плане духовном, подлинно реальном, и вот вот сейчас повторится в своем земном, инобытийственном виде. Оттого, когда Раскольников безмолвно и одним лишь взглядом дает понять Соне, что он-то и есть убийца, «ей вдруг и показалось, что и действительно она как будто это самое и предчувствовала». Тут неминуемо напрашивается заключе­ние, что всё поистине духовно сущное свершается в нас и с нами вне времени. «Он совсем, совсем не так — говорит До­стоевский, — думал открыться ей, но вышло так!» Важно не то, что предполагал сказать Раскольников, но лишь то, что в тайниках всего его существа, всей его натуры назревало, вершилось и, наконец, поступило наружу, проявилось во вне. На глазах у Сони и как бы на наших глазах спадают с души Раскольникова, в виде ни к чему непригодной шелухи, все его теоретические домыслы, неосуществленные идейки, ко­торыми и мы ежедневно тешимся, стараясь усыпить угрызе­ния совести, укрывая от себя и других единственную, основ­ную правду, нас изобличающую.

*

Войдя в комнату «Раскольников прошел к столу и сел на стул, с которого она только что встала. Она стала перед ним в двух шагах, точь в точь как вчера».

Зачем понадобилось Достоевскому так настойчиво от­мечать, что сел Раскольников как раз на тот стул, на ко­тором только что до него сидела Соня, и почему надо было подчеркнуть, что стала она перед ним в двух шагах точь в точь как вчера? Ко всем произведениям Достоевского сле­довало бы поставить эпиграф: «ни один волос с головы человека не падает случайно». Но если это так, то совсем не случайны и все наши -слова, жесты и положения. В миро­восприятии Достоевского явления природы и вещи, в осо­бенности домашнего обихода, зависят от нас, символизи­руя наши душевные настроения и духовные состояния. Судьбы Раскольникова и Сони так переплелись и слились воедино, что даже движения и положения Раскольникова и Сони, даже их мимика, выражение лиц взаимно повторяют­ся и совпадают друг с другом. Где Раскольников, там и Соня, и их недоконченный вчерашний разговор должен воз­обновиться с той самой точки и в тех же условиях, в той же обстановке в каких был прерван вчера. Жизнь, по Досто­евскому, во всех своих проявлениях, и равновесных и ка­тастрофических, органична. Потяни за любую нить и отзо­вется вся вселенная.

Вчерашний разговор, после многознаменательного чте­ния Евангелия о воскрешении Лазаря, прервался на призьые Раскольникова по собственному произволу «сломать что надо, ради свободы и власти над всем муравейником», и на обещании сказать завтра Соне кто убил Лизавету. Теперь это «завтра» превратилось в неотвратимое «сегодня». Н^ Раскольников еще хотел оттянуть неизбежное. Его теория все еще противилась натуре, его рассудок искал по-преж­нему утвердиться в убийственном дерзновении, в гибельном «русском ницшеанстве до Ницше». Раскольников стремится к Соне с им самим до конца не осознанным намерением — найти в ней опору, свое оправдание.

— «Представьте себе, Соня, что вы знали бы все наме­рения Лужина заранее, знали бы (т. е. наверно), что через них погибли бы совсем Катерина Ивановна, да и дети; вы тоже, в придачу (так как вы себя ни за что считаете, так в придачу). Полечка тоже... потому ей та же дорога. Ну-с так вот: если бы вдруг все это теперь на ваше решение от­дали: тому или тем жить, на свете т. е. Лужину-ли жить и де­лать мерзости или умирать Катерине Ивановне? Так как бы вы решили: кому из них умереть? Я вас спрашиваю». Но на­прасно на что-то надеялся Раскольников, задавая Соне за­дачу, им самим разрешенную на практике так решительно и кроваво.

«— Зачем вы спрашиваете чему быть невозможно? — с отвращением сказала Соня.

Стало быть, лучше Лужину жить и делать мерзости/ Вы и этого решить не осмелились?