Свет в ночи полностью

Безбожные рассуждения Лужина о накоплении мате­риальных благ не что иное, как пародия на ницшеанскую статейку Роди — доморощенного «Наполеона», а русский социалист Лебезятников, смехотворный лужинский анти­под, всей своей фигурой показывает до какого ничтожества мог бы докатиться Раскольников, если сменил бы свое русское ницшеанство на революционное подполье, словом пошел бы до конца по тропинке, по которой пробовал в молодости прогуляться Достоевский. В жалком и смешном по внешности Лебезятникове коренится величайшее зло, пре­вратившее на наших глазах Россию в подлинный ад на земле. Осуществлению именно этого зла пытался в юности содействовать Достоевский, провиденциально спасенный от духовной гибели каторгой. А Раскольников, с его ницше­анством до Ницше, прошел всего лишь через первичную фазу падения. Об этом и говорит Порфирий Петрович, обращаясь к Раскольникову со словами уже однажды мною приведенными: «Еще хорошо, что вы старушенку только убили. А выдумай вы другую теорию, так, пожалуй, еще и в сто миллионов раз безобразней дело бы сделали».

Лужинская проповедь бесстыдного накопления мате­риальных благ, социализм Лебезятникова, особый цинизм и особый разврат Свидригайлова, мечты Раскольникова о человекобоге все это — различные фазы и разновидности смертного греха, меняющего маски, но не свою сущность. Исток у всех этих разновидностей зла один: атеизм, про­поведанный многоучеными прогрессистами отсталым со­братьям, еще не познавшим единственной вселенской исти­ны: «Бога нет/».

Все, что писал Достоевский о самой сущности ре­волюции было принято, по общему согласию, замал­чивать, А между тем растущая в нем тревога за судь­бы России одна питала его творчество. Всё символы, всё персонажи романов-трагедий Достоевского это его раз­ноликие поиски Бога, утверждающие и отрицающие Творца. Но кто ищет Творца, тот сам становится творцом и таким образом непосредственно свидетельствует о Боге. Одно твердо знал Достоевский: многоученая пропаганда безбо­жия, породившая в прошлом всё идеи, всё воровские и кро­вавые принципы французской революции, докатившись до России, погубят ее. За ничтожными лебезятниковыми раз­личал Достоевский истинных носителей и виновников ве­личайшего в мире зла, совращающих с прямых и трезвых пу­тей не одних безмозглых болтунов, но и простодушных, хотя далеко не глупых русских юношей, удивительно ко всему восприимчивых, всегда готовых фанатически уверовать в любую идею, в любые измышления западноевропейских прогрессистов, как веровал в молодости сам Достоевский, хорошо познавший впоследствии, что «Россия есть теперь по преимуществу то место в целом мире, где все, что угод­но, может произойти без малейшего отпору».

Обращаясь в «Дневнике писателя» к русским псевдо- -либералам, Достоевский бросает, как бы мимоходом, про­роческие слова, которые по справедливости следует отне­сти и к русским ницшеанцам до и после Ницше, и к рус­ским революционерам всех толков, начиная, конечно, с не- чаевцев. Слова эти Достоевский относил прежде всего к себе самому, к преступному подпольному периоду своей жизни до каторги. Они чрезвычайно важны для понимания всего его творчества и потому необходимо на них задер­жаться, не скупясь на цитаты. Вот, что писал Достоевский в «Дневнике писателя» за 1873 г., через семь лет после вы­хода в свет «Преступления и наказания» и через год по на- печатании «Бесов»:

«Я уже в 1846 году был посвящен во всю правду этого грядущего «обновленного» мира и во всю святость будуще­го коммунистического общества еще Белинским. Все эти убеждения о безнравственности самих оснований (христиан­ских) современного общества, о безнравственности религии, семейства, о безнравственности права собственности; всё эти идеи об уничтожении национальности во имя всеобщего брат­ства людей, о презрении к отечеству, как к тормозу во всеоб­щем развитии и проч. и проч., всё это были такие влияния, ко­торых мы преодолеть не могли и которые захватили, напро­тив, наши сердца и умы во имя какого-то великодушия. Во всяком случае, тема казалась величавою и стоящею далеко выше уровня тогдашних господствующих понятий — а это­-то и соблазняло. Те из нас, т. е. не то что из одних петра­шевцев, а вообще из всех тогда зараженных, но которые отвергли впоследствии весь этот мечтательный бред ради­кально, весь этот мрак и ужас, готовимый человечеству, в виде обновления и воскресения его, — те из нас тогда еще не знали причин болезни своей, а потому и не могли еще с нею бороться. И так, почему, почему же вы думаете, что даже убийство а 1а Нечаев остановило бы, если не всех, ко­нечно, то, по крайней мере, некоторых из нас, в то горячее время, среди захватывающих душу учений и потрясающих событий, за которыми мы, совершенно забыв отечество, следили с лихорадочным напряжением?».