Дух глухой и немой все настойчивее, все неотвратимее вселял в Раскольникова соблазн самоуничтожения. Но неисповедимы пути Божьи, это твердо на опыте познал Достоевский. Прежде чем, ради познания, вступить вслед за Раскольниковым в новую и последнюю фазу его хождений по мытарствам, необходимо заметить и усиленно подчеркнуть, что именно через Свидригайлова, через него одного посылает Бог свою помощь осиротевшим детям Катерины Ивановны, Соне — дочери единородной Мармеладова, и, наконец, Раскольникову, которого Свидригайлов, убивая себя, не только своей смертью предохраняет от самоубийства и избавляет от злого колдовства «старой ведьмы», но и спасает духовно, даруя Соне возможность последовать за ним в Сибирь и там смиренным своим подвижничеством содействовать его преображению. Раскольников, как и все порабощенные моралью и теориями люди, никому ни чем помочь не в состоянии, а развратный, преступный, совершенно аморальный Свидригайлов, физически уничтожая себя, за свою, перешедшую всякую меру, греховность, оставляет по себе добрую память в чистых, благодарных сердцах. В конечном итоге выходит, что не он, далекий от всякой морали и от всех теорий грешник, остается повинен перед девственной Дуней, но она перед ним виновата. Жиэнь, всегда необъяснимая, таинственная, неизменно парадоксальная, не считается с человеческими выдумками, трафаретами и штампами. Дуня доводится сестрою Раскольникову и по крови и по духу. Как и он, она стремится своевольно и насильственно овладеть жизнью, исходя из морали, из надуманной теории. Чтобы избавить от нищеты брата и мать, Дуня готова пожертвовать собою: в порядке узаконенном государством и близорукими, частенько лукавыми служителями церкви, она задумала продать себя Лужину, польстилась, как сама потом признается, на его деньги. И нужно прямо сказать, что готовность Дуни к такому особого вида самопожертвованию возникает в ней не столько от любви к брату и матери, сколько от горделивого самоутверждения и презрения к людям, хотя бессознательного, но подлинного. Вдобавок жертвенность Авдотьи Романовны не лишена, по меткому замечанию Раскольникова расчета на излишек комфорта. Из всего этого получается нечто куда более темное, чем бесплодные прогулки Сони по ночным улицам столицы.
Дуня внутренне похожа на брата, она его женственное преломление. Поэтому справедливо было бы обратиться к ней, перефразируя несколько слова Порфирия Петровича, сказанные им Раскольникову: «Еще хорошо, что вы только продать себя решили. А выдумай вы другую мораль, так, пожалуй, еще в сто миллионов раз безобразнее дело бы сделали». Ведь стоит лишь развить мораль или, что то же, теорию Раскольникова и Дуни, как и начнешь, чего доброго, требовать отсечения ста тысяч человеческих голов во имя социальной справедливости. Неизвестно прав ли Свидригайлов, утверждая, что живи Дуня в начале нашей эры, стала бы она, вне сомнения, христианской мученицей. Но Свидригайлову следовало бы помнить, что в те, столь отдаленные от нас времена, избранные люди принимали мученичество и умирали с улыбкой на устах, ради смирения и во имя Христа. Но в Дуне, обуреваемой гордыней, нет никакой склонности к смирению, зато есть неукротимое стремление властвовать. Порфирий Петрович, определяя Раскольникова, выражается осторожнее. Ничего не говоря о христианстве и о начале нашей эры, он относит Раскольникова к разряду людей, готовых до конца, хоть кишки им вырезай, постоять за идею. Не будем говорить о том, что сталось бы с Раскольниковым и Дуней, живи они в первые века христианства, но в шестидесятые и семидесятые годы русского девятнадцатого столетия, в разгаре благодатных реформ, проводимых сверху, они могли бы очутиться в революционном подполье и, как говорит о самом себе Достоевский, — «встать на нечаевскую дорогу, в случае если бы так обернулось дело». Однако, в отличие от Достоевского, признававшего за собою возможность превратиться в молодости в нечаевца, но все же не в самого Нечаева, Раскольников был бы способен сделаться именно Нечаевым, но нечаевцем никогда. А из Дуни могла бы, при благоприятных к тому обстоятельствах, выйти террористка в духе Веры Засулич и Перовской. Вот и получилось бы дельце в сто миллионов раз безобразнее убийства злой старушонки процентщицы.
