Свет в ночи полностью

И проявляется тут не сентиментальная выдумка какого-ни­будь либерально настроенного буржуа, но нечто бытийствен- но и религиозно оправданное. Если есть круговая порука греха, то есть и круговая порука спасения и лишь тот выпа­дает из нее, кто попрал в себе образ и подобие Божие до конца. К таким извергам, ни Раскольникова, ни Свидригай­лова отнести нельзя. У нас, прошедших через всероссий­скую революционную катастрофу и очутившихся в изгна­нии, имеется единственная, но зато драгоценная привилегия. Мы ни в чём не зависим от так называемого общественного или, выражаясь точнее, стадного мнения и можем открыто говорить о том, что в дореволюционное время умные и чест­ные русские люди, под давлением интеллигентской цензуры, вынуждены были хранить про себя. Итак, преступление, со­вершенное молодым Достоевским, стократ страшнее злоде­яния Раскольникова и злостного разврата Свидригайлова. Принадлежать к безымянному подпольному коллективу и с ним заодно оправдывать пролитие потоков крови ни в чём не повинных людей, подготовляя тем самым осуществление дьявольского зла, творимого ныне в России, можно ли вооб­разить себе что-либо преступнее этого? Один только Пегр Верховенский-Нечаев из «Бесов», неотличимый от подлин­ных бесов, ужаснее в своём падении любого подпольного ре­волюционного героя. А между тем Достоевский сам призна­ется, что в молодости был бы способен стать участником, членом нечаевской шайки. Но он преобразился духовно, мо­жет преобразиться и Раскольников, может и Свидригайлов, протягивающий перед смертью руку помощи своим ближ­ним, спастись, пройдя через загробные мытарства.

Здесь необходимо оговориться, что преображение Достоев­ского произошло не по его заслугам, а в силу непостижимого Божественного благоволения к нему. Спасение же Расколь­никова рано или поздно свершится благодаря ниспослан­ному ему Провидением знакомству с Соней. Это знакомство есть истинное чудо и благодать, заранее Богом намеченная возможность медленного, постепенного и абсолютно сво­бодного восстановления существа, смертным грехом раздроб­ленного.

Не во власти Достоевского было показать нам творчески конечное преображение своего героя, потому что его собст­венное духовное исцеление назревало в нем мучительно мед­ленно и длилось до смерти. Черные наплывы сомнения и не­верия грозили Достоевскому снова обрушить и поглотить его. Он предвидел это и по выходе из острога писал П. Д. Фонвизной: «Я скажу вам про себя, что я дитя века, дитя неверия и сомнения и даже (я знаю это) до гробной крышки. Каких страшных мучений стоила и стоит мне теперь жажда верить, которая тем сильнее в душе моей, чем более во мне доводов ей противных».