И, чтобы победить или хотя бы притупить её, потребовались бесконечные смс понимающему Грегори о состоянии Шерлока и всего несколько дней наедине с женой, во время которых стало ясно, что у них точно ничего не получится. Ведь даже после всего произошедшего между ним и Шерлоком, Джон хотел быть только здесь, в этой квартире, и только с ним. Наверное, это было самым важным выводом, сделанным им в жизни. Мэри была ни при чём — в крахе их брака, которого вообще не должно было быть, виноват только он.
Но, чтобы Шерлок, сейчас совершенно растерянный и почти испуганный, со временем всё это понял, ему нужно было объяснить то, что терзало мысли Джона в страшное время заключения под стражу. Ватсон вытащил из кармана безбожно измятый и изрядно потрёпанный листок из блокнота, на котором отрывистым, совсем не свойственным Холмсу почерком были выведены главные для Джона слова — «Я тебе верю», — и показал его другу.
— Я действительно сказал тебе, что не хочу больше видеть тебя. И так бы и осталось, Шерлок, если бы не твоя записка. Я бы сошёл с ума там, в одиночестве, снова и снова думая, что ты тоже веришь в мою виновность. И никакие доводы рассудка не помогали справиться с жутким страхом. Даже чувствуя в ладони эту бумажку, сминая её в кулаке, я не мог отделаться от мысли, что это всё ложь. Но, как бы то ни было, она меня спасла.
— Я ведь, и правда, почти поверил. — Шерлок опустил голову, не желая видеть разочарование на его лице. Он мог бы сейчас промолчать, но не хотел и не мог: Джон имел право знать о том, что происходило тогда в его голове.
— Но всё же не поверил. И вытащил меня оттуда.
Холмс резко вышел из-за стола и стремительно подошёл к нему, остановившись в паре шагов, в проёме кухонной арки. Ватсон вздрогнул: он почти отвык от этого ослепляющего напора, которого друг даже не осознавал. В движениях Шерлока не было угрозы или агрессии, он был растерян — но это прочитал бы только близкий человек. Прямая напряжённая спина, на которой тонкий халат натянулся до предела, еле заметная повязка на руке и плече, вздёрнутый подбородок и просьба понимания в глазах.
— Прошу, не перебивай, Джон, — Шерлок говорил тихо, без привычного приказа в тоне. И это заставляло прислушиваться намного внимательнее. Джон кивнул, прося продолжать. — Я должен сказать это. У меня никогда не было подобного дела. Я никогда прежде не оказывался в ситуации, когда подозреваемым или обвиняемым был близкий мне человек. Это мешает, не даёт сосредоточиться, затмевает улики и здравый смысл. Потому что как бы ты ни старался гнать от себя подозрение и закрывать глаза на доказательства, что он может совершить подобное, мысль всё равно, рано или поздно, приходит. И подобная мысль нормальна с точки зрения криминалистики, именно так строятся версии: прорабатываются все варианты того, как могли быть совершены преступления, даже самые невероятные — именно они и помогают в итоге прийти к правде.
Шерлок на миг замолчал и облизал пересохшие губы. Джон боялся шевельнуться: внутри поднималась неясная волна из неопознанных пока эмоций. Было страшно, не хотелось слушать Шерлока, пытаться понять его, услышать. И вместе с тем хотелось впитывать каждое слово, потому что только так можно было почувствовать то, что происходило на самом деле в его сердце. Не понять, а именно почувствовать. Ему остро не хватало контакта, малейшего соприкосновения пальцев — лишь бы знать, что друг не лжёт, лишь бы иметь возможность поверить. Потому что даже в самые тяжёлые минуты, когда обида и горечь закрывали ему глаза, Джон всё равно желал верить. Не ради Шерлока — ради себя.
— Пойми, — продолжил Шерлок, — это не просто обрывок идеи, мелькнувший среди себе подобных и исчезнувший, это мысль, поставленная на бесконечное повторение, подсвеченная сотней лучей. Ты снова и снова возвращаешься к ней, даже не собираясь принимать её всерьёз, но то и дело смотришь в ту сторону, думаешь, лишь думаешь о том, что ты должен принять её во внимание. Но не можешь этого сделать, потому что, если это произойдёт, вся жизнь изменится, резко, в один миг. А никто к этому не готов. Раньше я никогда не понимал, как люди могли жить с маньяками, убийцами, насильниками много лет, догадываться, но ничего не делать. Я обвинял их, бросался словами, которые легко падали, оскорбляя и раня еще сильнее. Только не представлял, насколько это сложно: решиться поступить иначе, сделать допущение, что близкий и есть преступник.
Шерлок прислонился к косяку и перевёл дыхание. Джон шагнул ближе и повторил его позу. Обоим была нужна опора. От того, поймут ли они друг друга, зависело будущее. Шерлок нахмурился и внимательно посмотрел на Джона, а затем кивнул своим мыслям.
— Решиться допустить подобную мысль — страшно, тяжело, ты чувствуешь себя предателем. И, наверное, так оно и есть для кого-то. Переступить через это сложно. Но оказалось, что в разы сложнее после — когда ты уже допустил, когда предположил, что человек, которого ты называешь близким, дорогим тебе, может сделать такое. Знаешь какая проблема становится главной после?
