– У нас никогда не было чайника с носорогом. У нас были слон и бегемот.
– Верно. – Он посмотрел на меня озабоченнее обычного.
Я глубоко вздохнула:
– Я поняла, что ничего не выбрасывала за всё время, что живу в Америке… Почему я так за всё это цеплялась?
– У тебя наверняка были на то причины.
Я столько времени думала о матери, что её привычка рассказывать историю вместо того, чтобы дать прямой ответ на вопрос, заразила и меня. Я принялась жестикулировать:
– Когда-то у моей бабушки было зелёное шерстяное пальто. Когда обшлага рукавов обтрепались, она пришила новые манжеты и обрезала пальто, превратив его в жакет для моей мамы. Когда протёрлись рукава, мама нашила на них заплатки, подогнула подол и укоротила рукава, чтобы его могла носить я. А в конце она распорола жакет по швам и использовала ткань полочек и спинки, чтобы сшить штаны для моей сестры. Мы не так много имели, поэтому никогда ничего не выбрасывали.
Я натянула новую куртку, купленную год назад и ни разу не надёванную.
Дэвид сдвинул брови.
– Тебя бросает из крайности в крайность. Сначала ты ничего не выбрасываешь, а теперь выкидываешь половину собственных вещей. Ты не будешь по ним скучать? – Он выудил из пакета, подписанного «Благотворительность», чайничек в виде божьей коровки и поставил на столик у входа.
Я повесила на одно плечо сумку, а на другое – камеру.
– Возможно, мне пора меняться.
– Погоди, у тебя тут до сих пор висит…
Дэвид схватил меня за руку и оборвал с рукава бирку. Улыбнулся, и на лоб ему упала прядь волос. Зачёсывая её обратно, я заметила седые волоски, смешанные со светлыми.
– Эй, да ты седеешь!
Он ухмыльнулся:
– Это следующий этап. Не бывает безумных учёных-блондинов. Мне нужна седая шевелюра, которая будет топорщиться, как у Ньютона, Эйнштейна и Дока Брауна.
Я улыбнулась и тут же ощутила вину за то, как даже в глубинах горя моё сердце трогают смешные мелочи.
Сердце –
Мы прибыли к гейту необычно рано.
Ноги у меня одеревенели, и я оперлась о Дэвида. Он чмокнул меня в макушку.
– В полёте можно поспать. Да, не самый лучший способ познакомиться со страной, но я хочу увидеть деревню, где ты родилась, где солнце всегда светит розовым.
– Малиновым.
– Ещё лучше.
– Это из-за пылевых бурь.
– Не надо объяснять иллюзию. Эй, а это не один из твоих? – Дэвид ткнул пальцем в рекламный постер банка, на котором мужчина с женщиной качали мальчика на качелях в Централ-парке.
– Моя. Снята два года назад, в январе. Я помню, тогда была метель.
Дэвид продолжал пристально глядеть на фото. Он поднимал вопрос о детях, когда мы поженились, но я сказала, что хочу подождать. Я никогда не уточняла, чего именно жду.
– Идеальное семейство, – сказал он наконец.
Я кивнула. Только они не были семьёй. Это были модели из разных агентств. Каждый пришёл в студию сам по себе, с припорошенными снегом волосами. Они представились друг другу, потом встали перед камерой как одна команда. Джо настроил золотой отражатель, чтобы на лица падал тёплый свет, имитирующий лучи солнца. Через неделю специалист по компьютерной графике добавил фоном Централ-парк.
Эти незнакомцы всего на миг столкнулись друг с другом, но стали воплощением счастливой семьи.
Мечту уехать из Вечной Весны я держала в секрете семь лет, с того самого восьмого дня рождения, когда упала в фотографию, и до дня, когда мне стукнуло пятнадцать и я получила письмо, которое изменило всю мою жизнь.
Когда мама забирала мой портрет, она купила мне и отпечаток фото Нью-Йорка. Я была так счастлива, что начисто игнорировала собственный портрет с велосипедом в озере, а вместо этого снова и снова окуналась в нью-йоркское фото. Один раз я оставалась там очень долго: была так очарована, что не хотела возвращаться домой.
Ещё я погружалась в фото семейства Йена на китайский Новый год. Вообще-то я могла упасть в любую фотографию, которую видела. Но все прочие фото изображали людей и места, которые я и так хорошо знала. Снимок Нью-Йорка был особенным.
Я представляла себе его как место, куда могут попасть только отважные, немногочисленные и особенные люди. Сперва тебе надо распознать в себе принадлежность к этому месту, и лишь потом твоя нога получит возможность ступить на мостовую этого города. Тебе придётся заслужить право очутиться там, и взамен этот город получит тебя.
Вечная Весна стала слишком мала, и я в неё не помещалась.
Тётя Эюн рассказывала мне о школе-пансионе в Харбине, которая принимает учеников на основании оценок. Им нет дела до документа с пропиской – листка бумаги, который ты получаешь при рождении и который привязывает каждого гражданина Китая к конкретной деревне либо городу.
Я училась старательно, и отметки у меня были хорошие. В последний год средней школы, когда нужно было сдавать экзамены для перехода в старшую, тётушка Эюн прислала мне форму для заполнения.
