Свет Вечной Весны полностью

– Должно быть, устала от всей этой уборки и стирки и, ну, знаешь… недосыпа.

Я хотела сделать фото толпы, чтобы рассмотреть людей в ней более пристально, но, когда я потянулась к привычному месту на бедре, камеры там не было.

– Где мой фотоаппарат?

Сумочка – а значит, и паспорт тоже – была со мной. Но паспорт ничего не значил: без камеры я не была сама собой.

– Идём, – сказал Дэвид. – Вернёмся по своим следам.

На этот раз за стойкой сидела другая женщина в тёмно-синей униформе и шляпе-таблетке. Я заговорила по-английски, обратившись в минуту стресса к языку, на котором думала:

– Я вот только что оставила свою камеру на этом столе. Я отложила её, чтобы заполнить бумаги. А потом ушла и, наверное, не забрала её.

Она выпятила губы:

– Вы оставили её без присмотра.

Я почувствовала в её тоне обвинение. Как я могла оставить без присмотра часть себя?

– Мы только что сошли с самолёта, перелёт был долгий. Я не спала…

– Она была дорогая, эта камера?

Я кивнула:

– Я буду счастлива предложить вознаграждение. Для меня её ценность – не просто в деньгах.

Женщина нахмурилась, словно я спорила с тем, что свет светлый, а тьма – тёмная:

– Вы не понимаете. Дорогие вещи никогда не находятся.

Я вздохнула и оставила свои контактные данные на случай, если кто-то, обнаруживший мою камеру, всё же решит вернуть её. Женщина подняла уголки губ, но глаз её улыбка не затронула.

Я поблагодарила, и она ответила:

– Нет нужды в благодарностях.

Дэвид взял меня за руку, и мы снова прошли сквозь стену незнакомцев в зоне прибытия. Я бросила взгляд на наши отражения в изогнутой зеркальной стене, и на меня тут же накатила мучительная потребность сфотографировать пару с растрёпанными волосами и ввалившимися глазами, которая уставилась на меня в ответ.

Пока я проверяла наш второй рейс в Харбин, Дэвид купил мне в магазинчике аэропорта одноразовую камеру. Я вцепилась в её картонно-пластиковый корпус так, как потерянный ребёнок прижимает к себе куклу.

Рейса в Харбин не было. Его отменили, и пассажиров пересадили на другой. Из-за утраты багажа, а потом камеры мы оказались последними в очереди за билетами. Наш рейс был через три дня.

Я гневно таращилась на кассиршу:

– Нам нужно попасть в Харбин на…

Она монотонно перебила меня:

– Из-за большого потока путешественников во время праздников количество свободных мест ограничено.

– Конечно. Лунный фестиваль. – Все эти плакаты в аэропорту, любимый мамин праздник. – А билеты на рейс другой авиакомпании можно купить?

Она шмыгнула носом:

– Нет, в моей системе их нет. Можете попробовать добраться поездом.

Обессиленная, я отыскала в здании аэропорта турагентство. Все билеты на экспресс были распроданы. Местный поезд останавливался во множестве городков, чьи названия звучали знакомо, как слова почти забытой песни. До Харбина он будет ехать одиннадцать часов. Все плюшевые места первого класса уже раскупили, так что оставались только «полумягкие» второго класса. Я купила два билета.

Сообщив об этом Дэвиду, я услышала в ответ: «Фантастически!» – сказанное таким тоном, что становилось ясно: на деле оно как угодно, только не фантастически.

В поезде на нас уставились трое соседей: мужчина, женщина и мальчик, в знак приветствия уцепившийся за мамину юбку. Мужчина кивнул Дэвиду, затем мне и спрятал лицо за газетой.

Дэвид шлёпнулся на сиденье.

– Не так плохо. Полумягкие места в Китае начисто уделывают те, что в «Амтраке».

– Что сказал иностранец? – спросила меня женщина.

– Сказал, что эти сиденья удобнее, чем в американских поездах.

– Что она сказала? – поинтересовался Дэвид.

– Спросила меня, что ты сказал, и я ей объяснила.

– Что он сказал? – задала вопрос женщина.

Я вздохнула.

Словарный запас Дэвида содержал названия его любимых блюд, «ни хао» – «привет», «во ай ни» – «я люблю тебя» и «жонг гуо» – Китай. Единственное полноценное предложение, которое он мог произнести: «Привет, Китай, я люблю тебя».

– Ни хао! – помахал он женщине и мальчику.

«Ни» было слишком глубоким, а «хао» тянулось слишком долго, но они поняли и, казалось, оценили его усилия.

– Скажи «привет» этому приятному человеку и его переводчице, – велела женщина сыну.

– Привет, тётя!

В Китае дети зовут всех женщин тётями или старшими сёстрами.

– Привет, рада познакомиться. Но я не переводчица, я его жена.

– Айя, виновата. – Женщина указала на Дэвида. – Это даже лучше: такой красивый муж.

Я перевела это Дэвиду, он улыбнулся соседке и похлопал себя по груди.

Мальчик шепнул что-то матери, и она сказала:

– У вас северо-восточный акцент, но звучит шершаво, как будто вы долго не разговаривали.

Я кивнула. Я начинала думать одновременно на китайском и английским – всё равно как слушать две радиостанции одновременно. Сделав паузу, чтобы отделить одно от другого, я пояснила:

– Я долгое время жила на другом континенте. В Соединённых Штатах.

– Нью-Йорк, Нью-Йорк! – пропел по-английски мальчик, чья стеснительность куда-то испарилась.

Дэвид показал ему два поднятых больших пальца, и мальчик покраснел.