– Идём, мне понадобится твоя помощь в проекте. – Я схватила отца за руку и потащила в продуктовый сарай.
Мы только вчера закончили все детали нашего фонаря, и они лежали аккуратной кучкой в углу.
Папа поднял детали и переложил по-другому.
– Что такое с твоей тётей?
– Она… Ну, в общем, не говори с ней о Цзяне.
– Это была шутка. Я думал, они с Цзяном скоро поженятся.
Я подумала, не сказать ли ему больше, но решила не делать этого:
– Просто не шути на эту тему больше.
Отец со смущённой улыбкой покачал головой:
– Маленькая Айми, хранительница тайн.
В дверь просунул нос Йен:
– Не пора его переносить?
Мы обернули наш фонарь мешковиной и перевязали бечёвкой. Шагая к деревенской площади, где проводилось соревнование, отец нёс корпус и голову, а мы с Йеном тащили позади конечности.
На открытии Лунного фестиваля вся деревня пела по-маньчжурски. Совершенный голос моей матери сливался с ветром, словно был частью пейзажа. Я пела визгливо, но всплески моего сопрано глушил ровный баритон дедушки Фэна. Мой отец, который родился далеко, в столичном Пекине, не знал маньчжурского, так что подпевал с закрытым ртом.
Остальные двадцать девять участников в назначенном порядке раскладывали свои изделия на отведённых им местах: традиционные красные фонари-шары с золотыми кистями, шестигранные фонари со свечами внутри и вертушкой, благодаря которой изображения танцевали, кубические фонари с каллиграфией и рисунками с каждой стороны и другие уникальные творения.
Очередь отца была последней. Когда судья начал оценивать первый номер, мы всё ещё собирали свой фонарь. Папины друзья из деревни высказывали предположения – мол, это потому, что он хочет держать интригу до самого последнего момента.
У участника номер восемь был карп кои, который шевелил хвостом из стороны в сторону, вызывая восхищённое аханье детей.
У участника номер пятнадцать был гусь, чья голова наклонялась до самой земли и поднималась, как будто птица клевала. Первые несколько раз выглядело здорово, а потом клюв слишком сильно тюкнул по земле и отломился.
У участника номер двадцать семь был дракон, изрыгавший пламя. Жужжащая пчела у участника номер двадцать девять прыгала вверх-вниз, подвешенная на пружине, прикреплённой к бамбуковому шесту.
Мы размотали мешковину в самый последний момент. Остальные фонари светили благодаря свечам, а наш работал на светлячках. Я собирала их в банку, напевая маньчжурскую песню, чтобы приманить насекомых. Прямо перед тем, как мы сняли мешковину, я нырнула под неё, чтобы выпустить светлячков из банки внутрь фонаря.
Когда судья назвал наш тридцатый номер, мы с отцом одновременно сдёрнули мешковину. В толпе послышались смешки: сделанная нами фигура человека, стоящего со сложенными руками, казалась слишком тонкой и тёмной.
Судья вскинул бровь и поднял ручку, записывая что-то в блокноте.
– Массивная конструкция, – сказал он. – Но, с учётом того, что это состязание фонарей, светит она не больно-то.
– Айми, возьмёшь на себя эту честь? – спросил мой папа.
Я сложила ладони и запела светлячкам. В ответ в груди человека затеплилось свечение. Светляки затанцевали внутри, то разгораясь, то потухая, так что человек казался живым и сияющим. Его голова была надменно обращена к толпе, яркие глаза, на место которых мы вставили круглые стекляшки, сверкали. Он развёл руками. Смешки в толпе сменились восхищёнными стонами. Айнара прыгала на месте, хлопая в ладоши.
Судья поднял обе брови:
– Какой это исторический персонаж?
Он посмотрел на отца, затем на меня.
Я прекратила петь. Светлячки собрались в руках человека, из каждой ладони которого выстрелил красный, точно лазерный, луч света. Один луч нашёл Эюн. Другой пробился между людей в толпе и светил куда-то в деревню. Я подёргала папу за рукав.
Глаза отца тоже были устремлены на Эюн. Ветерок колыхал её пламенно-красные волосы вокруг лица, и папа наклонил голову, будто извиняясь:
– Это Лаоюй, лунный старик, плетущий красную ленту судьбы.
В этом году фонарь моего папы выиграл.
Пыльную просёлочную дорогу, которая вела к нашей деревне, теперь заасфальтировали, и многие деревья с обеих сторон на обочине превратились в дома. Хромированные будки пунктов оплаты отмечали границу, где полоски шоссе, раскатанные одной строительной компанией, соединялись с секциями, уложенными другой.
Я снова позвонила сестре из отеля в Харбине, но услышала лишь сигнал «занято». Я гадала, что скажет моя семья, увидев меня с Дэвидом, и эта тревога одновременно и пригибала меня к земле, и тянула дальше.
Мы миновали лаймово-зелёный знак на обочине, с надписями по-китайски и по-маньчжурски. «Вечная Весна, население 200 000».
Я ахнула:
– Двести тысяч?!
Дэвид присвистнул:
– Это не деревня!
– Была деревня. Раньше. Когда я уезжала, здесь жили всего девятьсот человек.
– Нефтяной бум, должно быть, действительно стал бумом.
Автобус подпрыгнул на канареечно-жёлтом «лежачем полицейском», и я подскочила на сиденье.
