Отец смотрел в окно, пригибая шею каждый раз, когда мы проезжали мимо особенно интересной постройки. Я почти видела, как его мозг анализирует здания, разбирает на составные части из цоколей, постаментов и колонн.
Я представила, как он думает о непостроенных зданиях живя непрожитой жизнью. Его родной Пекин был городом вроде Нью-Йорка, и я, хотя никогда не думала об этом в детстве, сейчас гадала, не скучает ли он по дому. Я не спрашивала, почему архитектор выбрал жизнь в деревне, где ничего невозможно построить. Когда ты ребёнок, центр мира там, где находишься ты.
Я всегда считала, что мы с матерью отстранились друг от друга по двум причинам. Но, ослепнув, увидела, что эти причины тесно связаны.
Когда мы отмечали День благодарения в последний мой год в колледже, Дэвид спросил, чего я хочу на Рождество. Я ответила: «Плёнку». И спросила, чего хочет он. А он пропел: «Всё, чего я хочу на Рождество, это ты!»
То, что именно он имел в виду буквально, я поняла как фотограф.
Я сняла студию на факультете искусств Колумбийского университета, прилепила на дверь знак «Не беспокоить!» и заперлась внутри.
Я поставила одну из учебных камер среднего формата «Хассельблад» на штатив и прицепила к ней дистанционный спуск затвора. Я раскатала фон из одиннадцатипроцентной серой бумаги – толстый рулон, который колыхался с шумом разбивающихся о скалы волн. Длинный кусок плавно стекал мне под ноги. На фотографиях не будет видно шва на стыке пола и стены.
Я уже получила двенадцать зачётов по фотографии, работая на улицах, снимая городскую архитектуру и людей, движущихся в городском пейзаже, но никогда не работала в студии. И не делала автопортретов.
Я застолбила белый пластиковый манекен девушки с необычайно стройной фигурой и восточно-азиатским разрезом глаз. Мы назвали её Призраком. Она оставалась загадкой, поскольку никто не понимал, как манекен китаянки попал в студию.
Я поставила Призрак по центру фона и проверила силу и качество света с помощью экспонометра, поднесённого к её лицу.
– Подбородок повыше, – велела я и на полдюйма запрокинула манекену голову.
Экспонометр чпокнул. Близко, но лучи слишком яркие.
Отойдя к камере, я повозилась с настройками. В «Хассельбладе» использовалась квадратная плёнка два на два дюйма, куда больше стандартных тридцати пяти миллиметров. Более крупный кадр позволит запечатлеть мельчайшие детали.
Проводной спуск у меня в руке был холодным, как серёжка, найденная под диванной подушкой. Я заправила в «Хассельблад» полароидную плёнку и щёлкнула затвором.
Я боролась с искушением помахать «Полароидом» в воздухе. Это ускоряет взаимодействие реактивов, и изображение проявляется быстрее, но от этого же возникают ошибки и смазанности. Так что я прижала «Полароид» к сердцу, нагревая эмульсию теплом своего тела.
До того как я стала фотографом, у меня было очень смутное представление о времени. Пока «Полароиды» совершенствовались, я научилась считать удары сердца и точно знала, сколько длится минута.
В «тёмной комнате», когда я загружала плёнку в канистру с проявителем и готовила реактивы, время разбухало в воздухе, втекая в моё тело и вытекая из него. В отпечатанном снимке время милостиво застывало.
Через тридцать секунд я поднесла «Полароид» к глазам.
Из-за передержки Призрак окружало гало. Поскольку я-то не была белым пластиковым манекеном, я рассудила, что для меня экспозиция будет в самый раз.
Я сняла одежду.
Было двадцать первое декабря, самый короткий день в году. За закрытыми бархатными шторами окнами начинался снегопад. Сквозь щёлки в шторах там, где они отказывались встречаться, было видно, как снежинки кружатся в водоворотах и исчезают, когда их затягивает в пропасть.
Трубы отопления вразнобой клацали, распространяя вокруг металлическое тепло. Несмотря на это, я поёжилась, по плечам и бёдрам пробежали мурашки. Я отвернулась от камеры, подставив объективу спину и длинные волосы. Щёлкнула кнопкой дистанционного спуска, спрятав провод, соединявший её с аппаратом, за своей ногой.
Я вынула карточку из камеры и, чувствуя себя глупо, прижала её к сердцу, казавшемуся мне обнажённым. Волосы проступили на снимке первыми – тёмная река между берегами двух лопаток, которая сужалась к точке над копчиком. Затем появились ноги – длиннее, чем я их себе представляла.
Такой видела меня камера. И, поскольку я пребывала одновременно и перед фотоаппаратом, и за ним, такой видела себя я сама. Я провела взглядом по водопаду волос, по уравновешивающим друг друга бёдрам, по подъёму стоп.
Вложив полароидный снимок в папку в рюкзаке, я заправила камеру чёрно-белой плёнкой. Я использовала Ilford HP5 Plus, плёнку светочувствительностью 400 ISO. В последних своих работах в уличной фотографии я доводила этот параметр до 3200. Это позволяло мне снимать почти в темноте и печатать зернистые снимки, на которых реальность выглядела куда более шероховатой, чем когда-либо в действительности.
