– Мама, послушай меня. Дэвид меня любит. Он говорит мне это каждый день.
– Американцы любят кого угодно и всё на свете. – Выражение её лица стало угрюмым. – Я обожаю твой шарф. Я люблю апельсиновый сок по утрам. Я без ума от…
– Он не только говорит мне это, но и доказывает. И я ему верю. Я тоже его люблю.
– Легко говорить «люблю, люблю, люблю» хоть целый день напролёт. Вы затаскиваете это слово.
Во мне вспыхнул гнев. Я пыталась потушить его, но он нарастал до тех пор, пока не загудел в каждом пальце рук и ног.
– Если это так легко, то почему же ты ни разу не сказала, что любишь меня?
– Я твоя мать. Ты
– Я никогда не слышала от тебя этих слов.
– Конечно, я люблю тебя, Айми.
Я закрыла глаза. Иногда, когда слишком долго ждёшь чего-то, реальность не соответствует ожиданиям.
– Тогда позволь мне решать за себя. Я выхожу за Дэвида.
Она отшатнулась, как будто я дала ей пощёчину.
– Я тебя не понимаю.
– Ты не должна понимать меня, мама. Только любить.
– Я твоя мать. И как я могла настолько не понять тебя… – Это не было вопросом.
Родители не присутствовали на свадьбе. Мама поменяла билеты, и они улетели домой в тот день, когда я выходила замуж. Весь следующий месяц я так злилась на мать, что мы не поехали в Вечную Весну.
Однажды после завтрака я попыталась поговорить с отцом. Я повернулась к нему, как будто по-прежнему могла видеть. Я не знала, сколько времени должно пройти для того, чтобы я приняла свою слепоту. Принимать что-либо мне всегда удавалось с трудом.
– Папа, пожалуйста, поговори со мной.
Деревянные ножки стула проскребли по плиточному полу. Отцовские шаги удалялись. Даже если бы я не слышала этого, я поняла бы, что он ушёл, по исчезающему запаху – безошибочно узнаваемой смеси угля и скипидара. Всё моё детство он всегда рисовал и творил.
Я ухватилась за край обеденного стола и заставила себя встать. Пробежала пальцами по стене, чтобы сориентироваться в коридоре, и пошла на запах творчества – чёрный перец карандашного грифеля, подрумяненное льняное масло, умами [2] сырой глины.
Обнаружив источник, я постаралась пройти в открытую дверь. И вместо этого наткнулась на монолитный кусок дерева. Нащупав дверную ручку, я вошла в комнату.
Теперь я представляла себе отца королём страны, населённой художественными принадлежностями – такими, каких у меня никогда не было в детстве.
Я слышала, как на другом конце комнаты он вздохнул.
Я шагнула вперёд, вытянув руки, и двинулась на звук.
– Нет!
Поздно. Моя босая нога наткнулась на что-то твёрдое и хрусткое и раздавила это. Потеряв ориентацию, я покачнулась и сделала шаг.
Боль и влага. К ароматам масла и пинена присоединился запах меди.
Я хотела сказать, что кровь расцвела на мне бутоном, что она льётся из пореза и багрянец контрастно смотрится на моей бледной коже. Но я не могла произнести всего этого. «Расцвести», «контраст», «багрянец» – всё это ты видишь глазами. Мой язык – это язык человека искусства.
– Прости. Кажется, я разбила у тебя тут что-то.
Я пошарила вокруг на уровне груди. Найду ли я что-нибудь, за что можно держаться, или снова что-нибудь разобью?
Рука отца перехватила мою. С его помощью я сделала три шага.
– Сядь.
Я послушалась. Он вышел из комнаты.
Мне было очень стыдно. Сперва я вслепую преследовала его, а потом разбила что-то, ему принадлежавшее! Я надеялась, что пол из тёмного дерева и я не испортила его кровью. Я подняла ногу, оценивая ущерб. Зазубренный обломок, застрявший внутри, тут же вонзился мне в палец.
Я услышала, как отец возвращается. Прикусила нижнюю губу:
– Я такая бесполезная.
Он шлепком отбросил мою руку.
– Ты не бесполезная.
Тёплая влажная мягкость коснулась ноги – видимо, папа очищал порез полотенцем. Он ощупал мои пальцы:
– Рана неглубокая. Швы не понадобятся.
– Спасибо.
Я почувствовала его напряжение и напряглась сама. Китайцы не благодарят членов семьи. То, что для тебя делают родные, они делают безо всяких благодарностей. Спасибо говорят только чужим. Я подыскивала слова:
– То есть… Что я разбила?
– Это не важно.
Я потянулась к отцу, но рука нащупала лишь воздух.
– Конечно же, важно. Скажи мне, что я разбила.
Его тон был ровным:
– Стеклянный лист.
Отец отодвинулся, и я услышала звон стекла по стеклу. Каждый кусочек был своей формы и размера и издавал собственный уникальный звук, когда папа сгребал их все в кучу. Кусочки, испачканные кровью, звучали глуше.
– Что стеклянный лист делал посередине твоей комнаты?
– Я на нём рисовал. – Он снова вышел из комнаты.
Тяжёлое подозрение заворочалось на дне моего живота. Метла шаркала по звенящему осколками полу. Металлический совок усиливал их звяканье.
– Тебе стоило бы послушать сестру и носить в доме шлёпанцы. – Папа сменил тему, но я была счастлива, что он вообще разговаривает со мной.
– В помещении шлёпанцы как будто сковывают мне ноги.
– Лучше скованные ноги, чем кровоточащие.
Он вновь вышел.
