Я исследовала столик рядом со мной, на котором стояло множество скульптур из глины, идеально помещавшихся в мою ладонь. Большинство из них уже высохло, но одна оказалась податливой, когда я коснулась её пальцами. Формой и размером она напоминала яйцо, но по бокам были прорезаны бороздки.
Вспышка узнавания. Когда папа помогал мне и Айнаре в детстве делать календари на месяц, я видела в его старом скетчбуке кое-какие нереализованные архитектурные наброски. Бороздки, которые я ощутила на глиняной поверхности, были металлической решёткой здания. Небоскрёба в форме яйца.
Я ощупала другие скульптуры. Одна представляла собой монолитный куб с торчащими из его середины шипами. Другая напоминала пагоду, но изгибы и пролёты были чрезмерно подчёркнуты.
Возвращения отца я не услышала. Когда он похлопал меня по спине, мои плечи вздрогнули.
– Это твои здания.
На этот раз мою ногу обтёрли тёплым влажным полотенцем, после чего обмотали повязкой. Папа поднял мою руку и развернул так, чтобы посмотреть на палец, который я уколола.
– Это просто модели.
Когда он попытался отстраниться, я подалась к нему.
– Я знаю. Но ты сделал их. – Свободной рукой я погладила модель-яйцо. – Прежде они были рисунками, а теперь существуют в трёх измерениях.
Он отнял у меня руку.
Я попыталась не расстраиваться из-за его холодности. В детстве папа поддерживал все мои начинания. Он гордился мной, когда я уехала. И я не знала, как понимать его сейчас.
Я позвонила по второму и последнему номеру в Китае, который помнила наизусть, – тёте Эюн. Она вернулась в Вечную Весну пять лет назад, когда нефтяной бум достиг наивысшей точки. Её знания в области лазеров теперь применялись для того, чтобы направлять бурильное оборудование.
Она пообещала сейчас же приехать. Прошла минута – или час.
Я по-прежнему могла воспринимать звуки, и запахи, и текстуры, и вкусы, но мои отношения с этими чувствами были непрочными. Я сделала карьеру на том, что видела больше других людей. Невозможность видеть пожирала меня изнутри, и я казалась ей безвкусной.
В дверь позвонили, и Дэвид открыл. Я поднялась с дивана, и тётя тут же стиснула меня в объятиях, сдавив лёгкие и едва не сбив с ног.
– Айми! Прошло столько времени. Ты поправилась!
Если китаец говорит: «Ты потолстел», – он имеет в виду, что собеседник выглядит здоровым и не испытывающим недостатка в пище.
Я обняла её в ответ. Спустя несколько ударов сердца Эюн отпустила меня.
– Как я выгляжу? Сильно постарела или всё та же?
По телефону я говорила ей о своей слепоте и теперь несколько раз моргнула, чтобы подчеркнуть это обстоятельство. Закрыты либо открыты были мои глаза, мир для меня оставался тёмным.
– Уверена, ты выглядишь в точности так же, как раньше.
Она рассмеялась:
– Ну да! Лучше тебе оставаться слепой: так я навсегда останусь такой, как ты помнишь. – Затем она произнесла по-английски: – Привет, меня зовут Эюн. Я племянница Айми. – Она помолчала. – Нет, это Айми моя племянница. Её мама – моя сестра.
– Вы говорите по-английски, – заметил Дэвид.
– Читаю лучше.
Он засмеялся.
– Я вот не могу по-китайски ни говорить, ни читать, так что вы сильно меня обгоняете.
Я испытывала глубокое облегчение оттого, что Эюн могла общаться с Дэвидом, не нуждаясь в моём переводе. Мы переписывались по-английски, когда я училась в старшей школе, потому что она хотела помочь мне в учёбе. Я не знала, что её разговорный английский до сих пор так хорош.
– Как вы выучили язык? – спросил Дэвид.
– Я физик. Мне нужно было читать работы английских и русских учёных.
– Так вы знаете три языка?
– Четыре: маньчжурский, мандаринский, английский и русский.
– Вы
– С кем же вы говорите на латыни?
Дэвид усмехнулся:
– Ни с кем. Это мёртвый язык.
Маньчжурский, как и латынь, умирал. Мама и ее друзья детства были последними, кто говорил на нём как на родном. Их земляки помоложе с ранних лет говорили на мандаринском, подцепив лишь несколько маньчжурских словечек.
– Эми заставляла меня учить китайский.
–
– Айми. – Дэвид повторил, будто пробуя имя на вкус. – Я всегда звал её Эми.
Я наклонила голову на звук слов. Вспомнила, как звонила домой несколько дней назад и сказала отцу, что я Эми. Он повесил трубку потому, что это имя не было моим.
– В Америке Эми – распространённое имя. Айми звучит похоже, но Эми проще.
Эюн посмотрела на него недовольно:
– Может, и проще. Но неправильно. Что означает Эми?
Я улыбнулась:
– По-французски это «возлюбленная».
– Дэвид, а что означает ваше имя?
– На иврите – «возлюбленный».
Эюн расхохоталась – глубокий горловой смех, хрипловатый, полный чувственного юмора:
– Вы называете друг друга одним и тем же словом на разных языках? Возлюбленная и возлюбленный?
Мы с Дэвидом засмеялись тоже.
– Дэвид, вам стоит выучить китайский. По-китайски «прекрасная возможность» – это
Одежда Дэвида зашелестела, щёлкнула ручка.
– Пожалуйста, запишите два этих китайских слова на вот этом листочке.
