Я почувствовала, как она встала в нескольких сантиметрах от меня: её дыхание согревало мне щёки.
– Когда ты сказала, что собираешься в старшую школу в Харбине, я поняла, что ты уехала навсегда. Мама сказала, что ты вернёшься, но, думаю, она тоже в это не верила.
– Я собиралась вернуться.
– Как можно сравнивать Вечную Весну с Харбином, где есть живопись, и архитектура, и музеи? Мы все знали, что потом ты поступишь в университет. Я думала, ты поедешь в Пекин. Но даже нашей столицы было недостаточно: тебе понадобилось отправиться в столицу другой страны.
– Нью-Йорк – не столица Америки.
– Какая разница? Смысл в том, что уже в свои четырнадцать я знала, что ты не приедешь назад. – Айнара глубоко вдохнула и с шумом выпустила воздух. – Почему ты не приехала домой, чтобы устроить свадьбу здесь?
– Ты знаешь почему: я поссорилась с мамой. Она не приняла Дэвида, не приняла мою карьеру. Она не приняла меня.
– Вот ведь беда.
Я кивнула.
Айнара застонала – слишком громко:
– Это был сарказм. Мама и про меня думала, что мне нужно выучиться на западного врача вдобавок к традиционной китайской медицине. Она считала, что я тоже поеду в школу, как ты, и никогда не вернусь.
Я сдвинула брови:
– Но ты хорошая дочь.
– Я не хорошая дочь. Я просто та дочь, которая осталась, – потому, что хотела, а не потому, что этого хотела мама. Принятие – не то же самое, что любовь. У меня есть планы на жизнь Лиен, но она вырастет и будет жить своим умом.
Я слепо потянулась к сестре. На полпути её руки поймали мои.
– Я скучала по тебе, – произнесла я. – И по тому, какими сёстрами мы были в детстве, и по тому, какими могли бы стать, повзрослев.
– Неужели за все эти годы ты ни разу не была в отпуске?
И снова я подумала о том, как различаются наши жизни.
– Мы ездим повидаться с семьёй Дэвида на День благодарения и на Рождество. Только на выходные. В Америке нет недели каникул на китайский Новый год или День нации. Раз в год у меня есть неделя отдыха, и иногда приходится использовать эти дни, когда я болею. Дэвид с его другом основали компанию, так что он частенько работает днем и ночью. Нам никогда не хватает времени.
Айнара не хотела быть жестокой, но её слова больно укололи меня.
– Человеку никогда не хватает времени, хотя только время у него в жизни и есть. – Согнув мизинец, она зацепилась им за мой, как часто делала в детстве. – Поклянись на мизинчиках, что будешь теперь приезжать.
Я потянула её руку к себе, скрепляя уговор:
– Я буду приезжать, и звонить, и писать. Только не по-маньчжурски.
– Твой маньчжурский настолько плох?
– Мне пришлось нести письмо к переводчику, – призналась я. – Почему ты написала мне на маньчжурском? Я никогда его хорошо не знала.
Айнара отняла мизинец. Наступила тишина. Такая долгая, что я подумала было, что сестра вышла из комнаты.
– Потому что наша мама была маньчжуркой.
И когда название нашего народа сорвалось с её губ, я почувствовала, что наше сестринство вновь растворилось в воздухе.
Слишком скоро – и слишком поздно – настал день Лунного фестиваля. Предыдущим вечером шёл дождь – капли маршировали по металлической крыше, стучали у меня в мозгу. Безостановочно.
Мой папа, Эюн, Дэвид и я сидели до самой ночи, чиня отцовский фонарь. Папа восстанавливал шестерни, Эюн резала стекла и делала на них фаску, Дэвид зачищал провода и паял электрические компоненты, а я на ощупь, слушаясь интуиции, лепила достопримечательности из влажной податливой глины. Воздух в гостиной был наполнен дразнящей остротой резаного стекла, металлическим огнём электричества и вкусным теплом земли.
Я надеялась, что дождь прекратится к началу соревнования – вода и электрический ток плохо сочетаются. На миг я подумала о запястье моей матери, помеченном в её детстве молнией.
Утром дождь тоже шёл. Бабушка и Дэвид сыграли множество партий в шахматы, используя Эюн в качестве переводчика. Я годами волновалась, что моя семья его не примет, но тётя общалась с ним с той же лёгкостью, что и со мной.
Папа и Лиен разукрашивали календарь на будущий месяц. Я фотографировала их, нацеливая камеру по голосам.
По гостиной пронёсся порыв ветра, и дождь стал громче: в дом вошла Айнара.
– Водостоки затопило. На улице озеро воды.
Я улыбнулась, представив себе это:
– Улица стала ртутной. Жидкой и блестящей.
Скрипнули дверные петли, запахло резиной и кожей. Айнара сказала:
– Для фестиваля нам понадобятся резиновые сапоги. А у меня только одни. Айми, можешь взять их, а я буду в пластиковых сандалиях.
Останавливая её, я подняла руку:
– Сандалии надену я. Хочу ощутить погоду.
Мы пошли на праздник, когда дождь превратился в туман. Бабушка, отец, тётя Эюн, Айнара с Йеном и Лиен, Дэвид и я. Для сентябрьского дня было тепло. В мамин любимый праздник я вдыхала воспоминания о ней вместе с воздухом, разбавленным водой.
Эюн сказала по-английски:
– Вот это интересно. Река историй разлилась. Улица, которая ведёт к мосту, теперь под водой. А Народная площадь, на которой проходит состязание, – на другом берегу реки.
