Мать Одиссея намечтала его задолго до того, как родить. Её любовь была моментальным снимком времени, превратившимся в картинку, которую она могла удерживать в памяти. Чем дольше тянулась разлука, тем сильнее мать страшилась, что им с сыном уже не быть вместе.
– Он трижды пытался обнять её, но всякий раз его руки проходили сквозь призрачное тело. Она сказала: «Такова природа призраков. Вы не можете удержать нас».
Я подумала о своей матери, и руки у меня задрожали от желания обнять её ещё хотя бы раз. Я спрятала их под стол.
– Одиссей проплыл вокруг островов сирен, чьё пение обычно топило корабли. Он и его люди благополучно миновали шестиголового монстра и гигантский водоворот. Но затем произошло кораблекрушение, и утонули все, кроме Одиссея. Он выжил, потому что ухватился за выдернутое из земли фиговое дерево, плававшее в океане, и его прибило к острову, которым правила женщина по имени Калипсо.
– Что такое фиговое дерево?
– Это дерево, на котором растут фиги. Ну ты знаешь: Адам, и Ева, и фиговый листок. Фрукт.
– Никогда о нём не слышала, но раз ты так говоришь, то ладно.
Мне казалось очень странным, что Лиен ни разу не слышала о фигах, но ведь это тропический фрукт, которого на рынке в Вечной Весне не увидишь.
– Одиссей оставался на острове Калипсо семь лет, но не забывал о своей цели. Наконец он встретил финикийцев, которые были экспертами в мореплавании, и они доставили его обратно домой.
– Его семья его узнала? Он, должно быть, изменился.
– Родные узнали Одиссея, потому что у него с детства был шрам на руке. – Я подумала о шраме, который оставил моей матери удар молнии. Я узнала бы маму везде, и в Краю живых, и в Краю мёртвых.
– Неплохая история. Расскажи мне ещё.
Я вспомнила зиму, когда я, болея гриппом, произнесла в точности эти же слова. От жара я не могла заснуть, а мама не спала, чтобы составить мне компанию. В мерцающем свете свечи её лицо обретало призрачные очертания, тень вытягивалась то в одну сторону, то в другую. Я просила её рассказывать историю за историей. И она подчинялась, говоря шёпотом, чтобы не перебудить остальных домашних, спящих рядом на кровати
– Больше этой ночью ты из меня ничего не вытянешь. Я устала, и теперь это твои истории.
Я сказала племяннице:
– Больше этим вечером ты из меня ничего не вытянешь.
Она хихикнула:
– Ты говоришь как бабушка!
Сестра подошла к нам с едой. Запах рыбного рагу потянул меня обратно, в тот китайский Новый год, когда Эюн была влюблена, а я уснула перед воком и подожгла себя. А потом пришёл и голос моей матери – шёпот в ветре памяти.
Мама рассказывала мне истории, когда я была в её чреве. Она сплетала нити слов до тех пор, пока они не превращались в гобелен осознания. До тех пор, пока я не начала слышать её.
– Хехе Манни создала мир ударяя в барабан, – говорила она мне. – Она взяла кусок неба и сделала из него тамбурин. Она взяла высящуюся гору и сделала из неё барабанную палочку. Когда небесный тамбурин принял удар горной палочки, раздался громкий взрыв, сотворивший мужчин, и женщин, и всех существ.
В другой раз она рассказывала:
– Добрая небесная мать Абка Хехе билась со злым Йелули, а затем создала всех людей.
А в другой:
– Свет солнца, мать Улундун, дала рождение всем живым созданиям. Она сотворила небеса, землю, горы, реки и нас.
Тёплый материнский голос ласкал меня:
– У каждого маньчжурца есть три души, так что ничего страшного, если каждая из них верит в свою историю сотворения.
Сейчас мамино лицо появилось посреди моей слепоты:
– Айми, ты должна увидеть.
Я сказала Айнаре:
– Я слышала голос мамы.
– Я всё время слышу её голос. Что она тебе сказала?
– Сказала: «Айми, ты должна увидеть».
– Слишком очевидно.
Я нахмурилась:
– А что она говорит тебе?
– Напоминает, чтобы я оплачивала счета, велит сводить Лиен к дантисту, диктует рецепты блюд для вока.
Меня мама одарила одним лишь предложением. И всё равно я была благодарна уже и за это – за слово, вздох, знак. Я набрала в грудь воздуха:
– Мама когда-нибудь говорила тебе, что она тебя любит?
Голос Айнары окружал меня, пока она суетилась в кухне, гремя кастрюлями и со стуком расставляя тарелки на полках.
– Айми, как ты можешь быть такой умницей и такой дурой одновременно? С чего бы ей говорить, что она меня любит?
– С того, что она наша мать.
– Ну да. Тебе нужно, чтобы кто-то сказал тебе, что небо голубое, а солнце яркое?
Я усмехнулась без особого веселья:
– Ну вообще-то да: сама-то я теперь не могу увидеть.
До меня долетела струйка шампуня Айнары с ароматом пионов.
– Ты не всегда не могла. Твоя нынешняя слепота не стирает все те годы, когда ты отказывалась видеть.
Я кивнула. Мне не хотелось упустить шанс сказать сестре то, что я хотела бы сказать маме:
– Я люблю тебя.
Она подождала, не добавлю ли я что-нибудь, а затем ответила:
– Я знаю.
– Ты винишь меня за то, что я не приехала домой на твою свадьбу? – спросила я.
– Я на твою тоже не приехала.
Это было не одно и то же. Айнаре пришлось бы подавать документы на паспорт, а потом предоставлять финансовые гарантии, чтобы получить туристическую визу США.
