Одним прекрасным днем моего путешествия я увидел впереди зыбкие очертания высоких гор. Ближе к вечеру мираж превратился в реальность, дрожащие очертания стали резче, показались блестящие снежные вершины подпирающие небеса. Перед взором появилась цель, и я стал двигаться быстрее, все чаще переходя на бег и все реже останавливаясь. Питался я птичьими яйцами, всегда беря из гнезда лишь одно и не трогая те гнезда, где лежало единственное драгоценное яйцо, надежда и гордость пернатых родителей, что с плачем летали у меня над головой. Иногда мне попадалась рыба — будто сам Создатель подталкивал волну и вместе с ней выплескивал на песок бьющуюся рыбину. Постоянно встречались на моем пути ручьи с чистой холодной водой, попадались и реки. Что за обильный край! Тут можно легко прожить безо всякой охоты и хлеборобства! Достаточно наклониться несколько раз и поднять с земли пищу! Трудно ли высосать яйцо и сложно ли запечь в глине рыбу?
Я о много думал во время пути. Много нерадостных мыслей приходило мне в голову. Мыслей обо мне. Мыслей о Подкове. Я давно уже не человек. Пора признать это. Я нелюдь. Странная, разумная, чувствительная и не потерявшая некоей… праведности? Но я нелюдь. И мне не место среди обычных людей. Так что же мне делать? Как поступить?
От этих мыслей меня спасло лишь окончание долгого путешествия. Воздух стал холоднее, я вошел в густую тень отбрасываемую величественными горами, под ногами захрустели участки до сих пор нерастаявшего снега, которого почти не касалось солнце. На моем пути стали попадаться странные рисунки и некие сооружения, представляющие собой сооруженные из камней и костей груды, пирамидки, круги, рисунки на земле. Я не жалел времени чтобы уничтожить их. Это шурдские творения. Их извращенные понимания об искусстве и красоте? Или это особые места для проведения темных ритуалов? Неважно. Я уничтожал все, что только мог уничтожить. Разбрасывал камни, ломал и крошил кости, разжигал под намалеванными на скале рисунками дымный огонь, дабы закоптить изображения и странные буквы. За моей спиной не осталось ничего напоминающего о расе шурдов. И знание этого согревало мое сердце. Я намеревался стереть из мира любое упоминание о расе темных гоблинов. Я разорю все их капища. Предам огню и разрушению все ими созданное.
Очищая скверну, я продвигался вдоль хребта, отдалившись от Ядовитого моря. Здесь сама настрадавшаяся от ига шурдов почти безжизненная местность указывала мне направление пути. Поганые шурды буквально вырвали из этой несчастной земли все живое! Осталась лишь посеревшая земля и камни! Редкие здесь ручейки были чисты лишь у истока. А затем их русла наполнялись костьми и костьми. Вода темнела и начинала источать вонь — чем ближе к устью, тем вонь сильнее. Звери избегали эти места — лишь кое-где хрипло ворчали склирсы, выбирающиеся из редких глубоких нор и начинающие глодать голые кости, с хрустом перемалывая их в надежде извлечь хоть что-то питательное.
В этих местах не может зародиться хоть что-то светлое. Тут правит тьма. Она царит здесь даже днем. Еще один довод в пользу изничтожения шурдов — ведь эти разумные твари умудрились искалечить и убить не только людей, они сумели убить саму землю! — во всяком случае поблизости от себя. Во многих виденных мною и уничтоженных гнездилищах были подобные пятна мертвой земли, но, чтобы с таким размахом…
Вход в шурдский город я заметил издалека. И сразу понял, что город не опустел окончательно. Густой столб вонючего дыма исходил из огромной дыры-раны в теле хребта и подобно змее полз по мертвой земле прочь. Даже дым стремится убежать отсюда. Рядом с этим провалом, богато «украшенным» множеством корявых сооружений из камня и костей, уставленным по краям костяными клетками с остатками замученных людей, гоблинов и зверей, я и встретил своего будущего попутчика и проводника по дебрям подземного города.
Он сидел неподвижно, ежась и дрожа под двумя рваными старыми шкурами. И он был так стар, что казался не живым существом, а замшелым сгнившим сучком, настолько изъеденным временем, что наступи на него — и не услышишь даже хруста. Вооруженный тесаком, я уничтожал костяные клетки, топтал и расшвыривал камни. А он наблюдал за мной и натужно сипел, с великой хлюпающей жадностью всасывая в себя содержимое птичьего яйца. Еще три яйца лежали на его трясущихся истонченных бедрах, уродливо торчали вздувшиеся старческие колени подобные всунутым под серую кожу еловым шишкам. Пучки седых волос имелись лишь над наполовину обрубленными ушами, лицо изрезано давними шрамами и украшено парой свежих кровоподтеков. Кто-то избил старого шурда. И судя по всему выгнал прочь из города. Умирающий от голода изгой, что сидел в холодном ветренном сумраке и со стариковской озлобленностью, смешанной с фатальностью, ожидал прихода смерти. Едва он заметил меня, мрачного чужака, как в его заплывших слезливой водой подслеповатых глазках заполыхала нескрываемая злобная радость и непонятная надежда.
