— Что за война? — вдруг раздался голос Жарова у повозки с бочонками.
Моисеев остолбенел.
— Да вот смазка, оказывается... — еле пролепетал он.
— Вот видите, и смазка есть. Эх, Моисеев, Моисеев! — покачал головой Жаров и пошел дальше.
А Моисееву хоть сквозь землю провалиться. Будь она проклята, эта смазка. Опять, как и всегда, прав он, командир полка.
Румянцев застал Таню за чисткой оружия и загляделся на девушку. Какие необыкновенные у нее глаза, теплые, ищущие. И с ума сойти — до чего мила ее улыбка. Удивительная девушка. Разве можно не любить такую? И каким нужно быть самому, чтобы полюбила она, Таня?
Смазывая автомат, девушка лукаво поглядывала на него: какой он простой, хороший и все-таки немножко смешной. Любит он ее или не любит? Похоже, любит. А ни слова о своих чувствах, хоть и дружат они с Курской дуги. Как все странно складывается в жизни. Они дружили. Любила она другого. Леона Самохина. Яков — сама сдержанность. Леон — вихрь. Увлекся другой девушкой, ее подругой. Увлечение было случайным, кратковременным, давно забытым. А обида помнилась. Где он теперь, Леон? А Яков рядом и, конечно, любит Таню. В отношениях между ними невидимая стена, за которую Яков не смел даже заглядывать, хоть из озорства, что ли. Таня порой и сетовала, зачем он такой несмелый.
Девушка выбралась из окопа, и они уселись под буком. Бой к вечеру стих, и здесь, во втором эшелоне, было спокойно. Давно не приходилось им дружески разговаривать. Все бои да марши. А сейчас, когда можно наговориться досыта, они вдруг умолкли. Незаметно сгустились сумерки, вспыхнули первые звезды. Молча, как ребенок, Таня склонила на его плечо голову. Яков обнял девушку, и у него перехватило дыхание. Сжать бы ее, зацеловать. Будь что будет. А если вырвется и убежит?
Упала звездочка, оставив яркий след на темном небе. Упала и погасла. Таня встрепенулась.
— Яша! — прильнула она чуть сильнее. — Как хочется домой, Яша.
Поблизости грохнул снаряд. Они вздрогнули, и Таня отстранилась. А стихло — она встала.
— Будем отдыхать, Яша?
— Всю ночь просидел бы...
— Все же пора.
Опьяненный невольной лаской, Яков глядел в небо, и звезды казались ему необыкновенно яркими. Захотелось перецеловать их все сразу. Неужели Таня полюбит его? Неужели возможно их счастье? И вдруг нежданная мысль, как темное облако, заслонила небо и звезды. А как же Леон? Он же любит Таню, и она его любит. Все так запутанно.
Как-то непроизвольно он стал думать о Леоне, о дружбе с ним. Есть в ней что-то чистое, непобедимо торжествующее, что возвышает человека. Дружат они с первого дня, как встретились в военном училище, а спорят со второго. Леон любит блеснуть, Якову по душе успех, достигнутый тихо и незаметно. Учились они в одном учебном взводе, служили в одной роте и потом поочередно командовали ею. Даже полюбили одну и ту же девушку. В полк пришли юнцами, а теперь у обоих серьезная закалка: с самого Курска в наступлении. По три ордена у каждого, а за форсирование Днепра Яков стал Героем Советского Союза. Леон же тогда увлекся, потерял ключевую высоту, не доложил вовремя, был снят и понижен. А роту, которой командовал, сдал Якову. Много было пережито, много перечувствовано. В том бою Леон был ранен, лежал в госпитале, а по выздоровлении его направили в армейскую разведку, и они давно не виделись.
Когда Яков собрался на ужин, к нему в окоп спрыгнул Самохин:
— Здравствуй, Яша!
— Леон! — вскрикнул Румянцев. — Какими судьбами?
— Чуть не с того света, Яша, — рассмеялся Леон. — Видишь ли, Жаров чуть было не расстрелял меня, да вовремя опомнился, — вышучивал он свои злоключения. — А потом взял и назначил в полковую разведку. Так что опять вместе.
Ужинали не спеша. На столе дымилось жареное мясо, подогретые консервы.
— Грамм по сто выпьем? — Яков снял со стены фляжку.
— Ради встречи не грех и прибавить.
У Якова смешались все чувства. Он рад и не рад этой встрече. Как все будет теперь?
За ужином Леон увлеченно рассказывал об армейской разведке, о пленных, о подвигах солдат. Отчаянные люди. С ними на любое дело не страшно.
Удрученный Яков не хотел, чтобы Леон заметил его состояние, и больше молчал.
Леона подмывало спросить про Таню, но он сдерживался.
— Таню видел? — не выдержал наконец Яков.
— Нет. Как она, ни в кого не влюбилась?
— Не знаю... — смутился Яков.
— А ты все любишь ее?
— Все люблю.
— Таню тебе не отдам.
— Я тоже не уступлю, Леон.
— Выходит, дружба дружбой, а табачок врозь, — усмехнулся Самохин и налил понемножку в кружки.
— За Таню, — поднял Яков кружку.
— За мою Таню! — заупрямился Леон.
— За ее счастье! — не уступил Яков.
И они расстались, возбужденные и недовольные друг другом.
Румянцеву хотелось узнать, как отнесется Таня к тому, что Леон снова в полку? Особенно после сегодняшнего вечера. Нет, он не может ждать до утра, он должен увидеть ее сейчас же.
Таню он застал у старшины за ужином.
— Слышала, Самохин у нас?
— Да? — вспыхнула девушка. — И надолго?
— Назначен в полковую разведку. Ты рада?
— Конечно, — смутилась она, — ведь он свой в полку.
