Старшина вышел, и они остались вдвоем. Растерянно помолчали. Якову очень дорога Таня, дорого ее счастье. Он давно полюбил ее и все молчал. Зачем говорить, если сердце занято другим? А занято ли? Нет, пока не выяснится все, он ничего ей не скажет. Только ему одному известно, как трудна такая любовь. Да и любовь ли это? Ведь любовь — крылья. А у него они подрезаны.
— Ты его любишь? — решился наконец Яков.
— Не знаю, Яша. Сама не знаю. И дорого все, и больно. Он не из тех, кого скоро забывают, а я и не знаю, хочу ли забыть...
Полк вывели на левый берег и поставили в оборону против Мулини. Снайперам теперь раздолье. С зари до зари не уходят они с позиций, изощряясь в искусстве, которому обучал их Глеб Соколов. «Солдат неученый что топор неточеный», — тренируя бойцов, изо дня в день твердил командир. Уроки не пропали даром: немцы не могли высунуться из своих окопов.
Однако и у гитлеровцев появился свой снайпер. Был он сметлив и хитер: с любой позиции больше одного выстрела никогда не делал. А что ни день — то убьет кого, то ранит. Немецкие радиорупоры на все лады расхваливали неуловимого Карла.
— Что ж, или мы так уж бессильны, что не справимся с этим Карлом? — собрав комбатов, спросил Жаров.
— Нет, как это возможно, — горячился Думбадзе.
— Да вот не видим, и все тут, — огорчался Черезов.
— А у снайпера закон: вижу — стреляю! — не поднимая глаз, поддержал его Костров.
— У снайпера, — возразил Жаров, и голос его чуть накалился, — есть другой закон: не вижу — нахожу и бью без промаха.
Много дней Карл не давал покоя. Как раз в эти дни из госпиталя возвратился рядовой Амосов, или дед Фомич, как его любовно величали в полку. Глеб и обрадовался — теперь конец Карлу, и огорчился — без Фомича не справились.
Старого снайпера Костров застал в кругу солдат. Фомич, попыхивая трубкой, что-то неторопливо рассказывал. Речь у него тягучая, цветистая.
— Про Хехцихер слыхали? Добрый кряж будет. На полдень от Хабаровска. Кедры там — великаны, каких не сыскать. Черная береза, ильмы — залюбуешься. От бархатного дерева глаз не оторвешь. А лианой, как жгутом, перевито все: ни пройти, ни проехать. Ну, белки, тигры, медведи — девать некуда. Бей — не перебьешь. Мы с отцом медведем промышляли. Вот, скажу, охота! В других местах медведь в берлогу на спячку хоронится, а наш, таежный, — на особинку: он в дуплах старых кедров зимует. Отыщешь вот дерево, постукаешь— звук гулкий, как пустой бочонок. Знай, дупло. Прорубишь дырочку, так с палец толщиной, возьмешь расщепленную палочку и — туда. Повертишь чуток, видишь, на ней шерсть накручена: есть медведь! Берешь острую палку — раз туда. Не выходит. Тогда дымку подпустишь: зверь и заворочается, заворчит. Уссурийский медведь злющий, сразу наверх полезет. Только покажется из дупла — тут и бьешь его. Он, конечно, грох обратно! Ну и добро: прорубай дыру в дупле — и медведь твой...
Фомич — из уссурийских казаков. Кряжистый, крутоплечий, черноволосый. Лицо гладкое, без морщин. На вид преогромный человечище, а ходит неслышно. Сбившись в круг, молодые снайперы с завистью рассматривали Фомича-удачника, его винтовку-чудесницу, и старый сибиряк казался им очень похожим на черного уссурийского медведя.
— В Карпатах, говорят, тоже медведя немало, — напомнил Сахнов.
— Сейчас не до медведя! — отмахнулся Глеб. — Тут своя заноза...
— Да, главное сейчас — злополучный Карл, — вмешался наконец Костров. — И тут не разговаривать нужно, а думать и действовать.
— Думаю, его, как уссурийского медведя, выковыривать надо, — исподлобья поглядел Фомич на комбата. — Дайте несколько ден мне, и найдем мы его, товарищ майор, увидите, выковырнем.
Судьба ещё ни разу не смеялась над Памфилом Кугрою. В жены дала ему сдобную толстушку Флорию, сметливую хозяйку с завидным приданым. Её не нужно учить беречь и наживать — в этом она преуспевала лучше мужа, тогда захудалого боярина из поместья за Сучавой. Женившись, Кугра быстро пошел в гору и к пятидесяти годам завел кондитерскую фабрику, стал владельцем одного из самых популярных кафе и беговых конюшен столицы.
Его Флория с утра до ночи хозяйничала за буфетом, изощряясь в меню, занимала знатных посетителей, а он почти все время проводил на черной бирже или на ипподроме. У них большой дом, сын — офицер на фронте, и в семейной жизни со стороны все выглядело пристойно, хотя от всевидящего ока Флории и не ускальзывали проделки мужа. Она смотрела на них сквозь пальцы: пусть перебесится, и сама не оставалась в долгу, о чем он не подозревал вовсе и мог хоть головой ручаться за ее скромность и постоянство.
Даже война нисколько не нарушила их благополучие, а, скорее наоборот, упрочила его. Пусть среди завсегдатаев кафе стало меньше столичных жуиров, зато как выросло число офицеров и биржевых маклеров. Фантастические спекуляции черной биржи просто кружили голову.
