Часовой безостановочно прохаживался возле ворот. Подражая немцам, разведчики ступали тяжело, на всю ступню. До часового пятьдесят метров... сорок... тридцать. Сейчас решится все. Часовой остановился и, расставив ноги, положил руки на автомат.
— Кто идет? — окликнул он.
— Это ты, Ганс? — в свою очередь спросил Леон по-немецки, не снимая пальца со спускового крючка.
— Нет, нет, проходи! — лениво махнул рукой часовой.
Вот и ворота. Круто развернувшись, бойцы разом бросились к немцу, сбили его с ног и, прикончив, оттащили в кусты. Проникли во двор. Одно из отделений кинулось к блиндажу, другое — к крыльцу. Окна завешены, и в комнате свет. Леон приник к двери. Не заперта.
— Кто там? — послышался голос из комнаты, и из-за портьеры вдруг вышел оберст. Испуг мгновенно исказил его лицо, будто увидел он свою смерть. А она стояла рядом и командовала: «Хенде хох!» Направляла на него дула семи автоматов, дышала в лицо. Икая, офицер поднял дрожащие руки. Бойцы завернули ему руки за спину, заткнули кляпом рот. Леон, взяв со стола карту и папку с документами, бегло просматривал их. Акрам в это время взламывал закрытые ящики письменного стола. Зазвонил телефон. Разведчики вздрогнули от неожиданности.
Изъяв бумаги из ящиков, выскочили во двор. Немец послушно семенил впереди. Но только вышли за ворота, как навстречу двое немцев с автоматами. Самохин на миг приостановился. Неужели разводящий со сменой? Гадать некогда.
— Убрать без звука, — скомандовал он тихо.
Фашисты от неожиданности не смогли оказать сопротивления. Вдали за поворотом мелькнули фары автомашины. Самохин вздохнул облегченно. Вовремя успели. Разведчики завернули за угол забора и по кустарникам подались в горы.
Всю ночь они пробирались к горе Цифля. Якорева и Сахнова Леон отправил вперед в парном дозоре, чтоб быстрее доложить обстановку в полк.
К полудню дозорные выбились из сил. Решили отдохнуть у горного ручья. С наслаждением растянувшись, Сахнов закрыл глаза.
— Когда же кончится вся эта маята?
— А мне нравится, когда темп, дух захватывает, — сказал Якорев.
— Я не люблю гонки.
— А что ты любишь?
— Да все хорошее, — неопределенно пояснил Сахнов. — Поесть, отдохнуть, с девчонками побаловаться...
— Небогатая программа.
— Какая есть. А ты?
— У меня все иначе, Сахнов.
— Ни есть, ни пить, ни веселиться, так, что ли?
— Нет, не так. Настоящее дело заставляет гореть. Мне работать, дружить, веселиться, чтоб дух захватывало! Вот что люблю.
— Это не от нас с тобой зависит — от обстоятельств.
— Человек сильнее.
— Дай нам волю, стали б мы лазить по горам?
— Не так смотришь. Разве не видишь, какое наступление готовим?
Лишь к вечеру они вышли к Цифле.
Запыхавшись, вымахнули на самую гору. Отсюда все как на ладони. Через триста — четыреста метров Максим увидел наконец Соколова. Он сидел на траве, прислонившись к дереву.
— Глеб! — тихо позвал Максим.
Разведчик повернул голову на голос и тут же обрадованно бросился навстречу.
— А где Вера?
— За водой пошла, сейчас будет.
Да, здесь все в порядке. Движение обычно. Силы, наступавшие на молдовском рубеже, оттянуты в горы. Видно, оборона.
Пришла Высоцкая, и Якорев ощутил прилив радости.
— Верочка, здравствуй!
Она радостно улыбнулась. Все идут сюда? Опять вместе? Очень хорошо. Скорее бы в полк. Осторожно высвободила руки, заспешила к рации. Быстро включила ее, и Максим стал докладывать о результатах рейда. Спросил, когда возвращаться.
Наконец Вера перешла на прием. Важного пленного приказано сохранить. Его показания передать немедленно. Разведчикам сосредоточиться в назначенном пункте и ждать приказа.
Когда совсем стемнело, пришел Самохин с группой. Обессиленные разведчики повалились на траву. Не хотелось ни есть, ни пить, ни двигаться. Тело ныло и требовало покоя.
Проснулся Леон на рассвете. Сходил к ручью, умылся и, позавтракав консервами, заметно приободрился. Что скажет сейчас пленный?
Немецкий офицер нервничал. Беспрестанно теребил руками полу мундира, покусывая губы. На завтрак ему предложили хлеб и консервы. Но он ни к чему не притронулся. Самохин начал допрос. Пленник отвечал тихо, коротко.
Да, он оберст. Его имя? Отто Браун.
— Как Отто Браун? — переспросил Леон, достал платок и вытер лоб. Вот те и на!
Отто Браун сказал, что у него есть важные показания, но даст он их только в советском штабе. Леон заметил оберсту:
— Может так случиться, что вы и не увидите наш штаб.
Оберст после недолгого размышления согласился дать показания. Кое-что придется сказать. А главное — главное придержать. Да, он находился на квартире фон Штаубе. Они долго служили вместе, и Браун приехал к нему по делу. Но фон Штаубе задержался у командира дивизии. Сам Браун служит в штабе корпуса. Сюда прибыл с важным поручением. Румынские и немецкие части перебрасываются под Яссы. Обо всем остальном он расскажет лишь в штабе...
