— Выйдет, господин капитан, и этика будет, только совсем другая, — возразил Бануш и вышел.
— Нет, так продолжаться не может — надо действовать! — ударил Кугра кулаком по столу. — Немедленно действовать!
Ясско-Кишиневские Канны буквально потрясли Фриснера. Столь грандиозной операции русских командующий немецкими войсками в Румынии и его штаб совершенно не предвидел до самых последних дней.
Ведь только в июне отгремела Белорусская операция. Размах ее огромен. Почти тридцать дивизий фюрер снял с других фронтов, чтобы заткнуть широченную брешь на севере. Он потерял там полмиллиона солдат. Почти шестьдесят тысяч пленных немцев русские провели через Москву.
В июле еще удар — львовско-сандомирский. И туда фюрер добавил семнадцать дивизий.
Потом ударили Прибалтийский и Ленинградский фронты русских.
Фриснер успокоился. Ему казалось: ни Толбухин, ни Малиновский наступать не смогут. А они смогли, и огонь их войск гремит и полыхает по всему фронту.
Ставку Фриснера залихорадило. Она металась, как в горячке, прерывисто дышала, как безнадежный больной. Еще бы! Русские разрубили его фронт на три части, затем и их раскромсали на куски. Окружили главные силы Фриснера, и они погибли в кишиневском котле. Потери ужасны.
А тут еще и трагические события в самой Румынии. Арестован Антонеску. Бухарест меняет политику.
Фриснер бешенствовал. Затем стих, сосредоточился, ушел в себя. Молча стоял у письменного стола. За чернильным прибором высилась черная бронза — парящий орел. Хищник широко распростер крылья и выпустил острые когти. Грудь у него крутая, сильная, с высеченной свастикой. Символ их рейха, империи фюрера. Но теперь их орел стал бескрылым! Там, на севере, ему отсекли левое крыло. Здесь, на юге, подрубили правое. И парить уже невозможно.
Самое трудное было доложить Гитлеру о положении в Румынии. Фюрер долго бился в истерике. Приказал создать новое правительство. А как его создать, из кого? Приказал бомбить Бухарест, атаковать румынскую столицу. Бомбили и атаковали. А что проку? Лишь озлобили страну, и Румыния уже объявила войну Германии. Приказал восстановить линию фронта и отбросить русских на исходные позиции. А как и чем отбросить, если разбитые войска бессильны даже держаться? Штабы многих армий и корпусов бросили своих солдат и откатились в Карпаты. Русские с ходу пробили Фокшанские ворота, вышли на Дунай и открыли себе путь на юг. Они только что взяли Плоешти и стоят у стен Бухареста.
Фриснер горько усмехнулся. «Непробиваемым щитом» именовал он свою оборону. Верил, непробиваемый. Верил, устоит. Верил, обломает зубы русским. Сам видел, это была о-бо-ро-на! Глубокая, многополосная, с изощренной, убийственной системой огня, с мощными узлами сопротивления, к которым, казалось, не подступиться. Она поистине была совершенной и необыкновенно прочной. Верилось, русские такую оборону не сломят. А они пробили ее за несколько часов, и их не остановили ни железобетон, ни жестокий огонь, ни стойкость его войск — ничто!
Все рухнуло, ничего не спасти. Нужно срочно собирать остатки сил и заново создавать фронт в Карпатах.
Бухарест, с которым он никогда не считался, стал вдруг центром событий, опрокинувших все расчеты Фриснера и самого фюрера.
Вот и Дунай! Жаров глядел и дивился. Величественный, легендарный и все же не такой, как поется о нем в песнях. Не голубой, а мутно-желтый, как лицо изможденного болезнью человека. Не пенится, не ломится к морю, а, напротив, спокоен, даже бессилен. Словно раненый витязь, сонно забылся он на каменной постели. Тихо шуршит камыш, голос которого испокон веков так близок и дорог сказителям. Недаром они улавливали в нем и шепот влюбленных, и стон обездоленных, и звон сабель отважных букуров, сражавшихся за волю.
Сожженное румынское село напоминало села Украины. Пепел, камни, безлюдье. Его спалили немцы.
Огромный платан стоит на берегу. Будто выбежал из огня и тянет к воде свои обожженные ветви. От черного дыма поникли и раскидистые шелковицы, и высоченные тополя, и фиолетовые сливовые сады. Слив так много, что не видно листьев. А у сада высится золотистая порумбиелу, как зовут здесь кукурузу.
Бойцы высыпали на берег Дуная. Одни купались, поеживаясь от холодной воды, другие стирали гимнастерки, задубевшие от пота, третьи просто глядели на легендарную реку. Они пришли сюда по стопам отцов и дедов, по стопам героев Суворова и Кутузова.
Бойцы озоровали, сыпали шутками, и Жаров залюбовался ими. Что за молодцы! Только что прошли через огонь и кровь, а выпала тихая минута — и уже искрится смех.
Здесь сейчас тишина и покой, ни выстрела. А слева, за Галацем, гремит бой. Третий Украинский форсирует реку, там Дунай в огне.
Прискакал вестовой. Командира полка вызывают к Виногорову. Оказывается, подают автобаты, полк стремительно выбрасывается вперед, к Бухаресту. С танками, артиллерией, с гвардейскими минометами.
