— Мой отец прошел войну, он отвоевывал города, и так вышло, что ни в одной крупной оборонительной операции он не участвовал. Всегда только нападал. Там он встретил даму, с которой у него завязались шуры-муры, но по долгу службы он ушел из ее деревни. Потом после войны он нашел свою любушку, а она уже замужней была, и к нему не хотела. Он говорил, давай сбежим, обещал увезти ее в город, обеспечить счастливую жизнь, а она ни в какую. У нее уже было малое дитя, и мужа своего она любила. Тогда отец решил увезти ее насильно, сначала хотел одну забрать, но потом и за сыном вернулся. Говорил, если сдашь меня, ребенка придушу, а если нет, то полюблю, как родного сына. Она потом смирилась и вспомнила свою любовь к моему отцу. В городе он обставил все так, что ее дом сгорел, семью расстреляли, и документов у нее не осталось. Выдали ей новый паспорт, чтобы ее больше никто не искал, и стали они жить вместе. Он всю жизнь очень гордился своей женой, и носился с ней как с часами. Старшего сына тоже любил, у него вроде не было ревности, важно было, что и его отобрал у того мужчины. Я у них родился позже. Мать получила образование и работала бухгалтером. Жизнь у нас была, как у людей, но я предполагал, что ей хотелось лучше, и она всю жизнь подворовывала с чужих зарплат. А рабочим много платили, да и карточки у них были самые лучшие. Потом раскрыли, стуканули и мою мать посадили за решетку. Брата моего сводного ты не знаешь, и даже твоя мать его видела пару раз за жизнь. Так вот, брат мой, навещал мать, и там на зоне с ним нашел контакт один человек, который показал ему, как жить надо. Они вместе ограбили квартиру, у него тогда первая ходка случилась. С тех пор он все время по тюрьмам, свобода его не прельщает. Такая у тебя семейная история, вот они, предки твои. Когда я сел на четырнадцать лет, ко мне еще живой отец пришел, и говорит, мол, дурную кровь он привез из деревни, дочка у тебя очаровательная, Петя, но лучше бы тебе было, не размножатся. Но он оказался не прав, ты-то выросла в мать, не в меня. Может, потому что меня рядом не было.
— Я помню эти истории, ты их рассказывал, кода вернулся, только не все подряд сразу. И то есть, ты сейчас хочешь оправдаться тем, что это у тебя кровь дурная?
— Нет. Я хочу сказать, что мне нравится отбирать чужое, вот что заложено у меня в крови. Поэтому я понимаю Эмиля.
Толик подождал несколько секунд, давая ему шанс не заканчивать его историю этой фразой, но Петр молчал. Тогда он кинулся на него и с размаху ударил кулаком по лицу. Петр сначала не сопротивлялся, но следующий удар он отразил и оттолкнул его.
— Я не говорю, что я не сожалею, и, тем более что мне нравится ситуация. Я лишь говорю, что я понимаю его мотивы. У меня не возникало вопросов, почему это случилось с моей невинной женой и дочерями. Уяснил теперь?
— Сука ты.
Петр встал, он был на три головы выше Полины, Толику было лестнее такое сравнение, чем мерить его по себе. Грузный шкафик, такое телосложение подошло бы для их с Чеславом работы. Может быть, когда-то отец Полины занимался чем-то подобным.
Петр будто прочитал его мысли.
— А ты, герой, разве не хотел бы быть мной? — он вдруг спросил это очень легко, даже весело, и Толику на мгновение показалось, что он стал похож на его вечно озлобленного и насмехающегося над всеми пьянчугу-отца, — Разве я не тот, кем ты хотел стать? Вот типа я не твой предел мечтаний, а? Для чего ты крутишься, разве не для того, чтобы стать мной?
Он расхаживал из стороны в сторону вдоль их столика, с высоты его роста смотря поверх их голов. Полина схватила Толика за руку.
— Не говори с ним, пусть исчезнет в темноте, — прошипела она сквозь зубы. А Толик и не знал, что ответить Петру, чтобы тот не оказался прав. Ему стало обидно до зубовного скрежета, что он к нему пристает? Конечно, он хотел быть богатым, и видимо влиятельным как он, может быть, даже иметь заклятых врагов. Конечно, он не хотел бы попадать в тюрьму, хотя и ожидал этого, и не хотел, чтобы его близкие страдали. Да только в этом он сам себя обезопасил, Чеслав и Ярик тоже были готовы к этому. У него, конечно, у самого была дочь, но его преследователям пришлось бы приложить немало усилий, чтобы узнать о ней, он не часто ее навещал, и Толик ни без стыда не мог не признать, что эти встречи со временем будут становиться все реже и реже.
— Не, короче я бы такого не допустил про себя. Вот послушал ваши истории, и все сразу понял, знаю, где подставу ждать.
— А я ведь даже еще не порченный наркотиками, — он залез огромной рукой под рубашку и вытащил из-под нее золотую цепочку с крестиком. Петр поцеловал распятие и сжал его в некрасивом кулаке.
— А твои обидчики, Полина, получили свое. Горох-майдан — расходимся.
Он шагнул за круг света и исчез в темноте.
