Сидел он, строго говоря, за лабораторным столом, поверхность которого, щербатую и потертую, испещрили пятна пролитых чернил и химикалиев, однако сегодня с него разгребли весь хлам, неразрывно связанный с Левенталевым ремеслом, и застелили вышитой скатертью. В центре красовалась тарелочка с толстой свечой; свеча горела.
– О, – отозвался Балфур. – Извини, Бен. Привет. Извини. Извини еще раз. Не хотел тебя потревожить – ну, то есть, ну да, никак не хотел тебя потревожить.
– Так добро пожаловать! – поприветствовал его Левенталь, видя, что Балфур явился не с дурными вестями, но просто заглянул поболтать. – Заходи, не стой на дожде.
– Не хотел нарушить твой…
– Да ничего ты не нарушил. Заходи-заходи – дверь только закрой!
– Вообще-то, я не то чтобы
– Побеседовать с тобой – это вообще никакая не работа, а сплошь удовольствие, – великодушно заверил Левенталь. И в четвертый раз повторил: – Но заходи же!
Наконец Балфур переступил порог и закрыл за собою дверь. Левенталь вновь сел и сложил руки:
– Я всегда считал, что для еврея лучшего занятия, чем газетный бизнес, не найти. Воскресных-то номеров не бывает, словно нарочно подгадали под Шаббат. Я прямо-таки сочувствую своим христианским конкурентам. Им приходится в воскресенье набирать следующий выпуск, с чернилами возиться, готовясь к понедельнику; им вообще отдохнуть некогда. Я как раз об этом размышлял, пока ты поднимался по дорожке. Да повесь уже пальто. И присаживайся.
– Я-то сам держусь англиканской церкви, – промолвил Балфур, который, как многие приверженцы этой религии, чувствовал себя весьма неуютно при виде символов любой веры. На Левенталеву свечу он поглядывал настороженно, как если бы хозяин выложил напоказ власяницу или вериги.
– Что у тебя на уме, Том?
Бенджамин Левенталь ничуть не рассердился из-за того, что его еженедельный ритуал прервали: его религия отличалась самоуверенностью и не в его характере было усомниться в себе самом. Он частенько нарушал по мелочи обеты Шаббата и себя за это не порицал, ибо сознавал отличие между долгом, внушающим страх, и долгом, подсказанным любовью; он верил в собственную прозорливость и полагал, что если и преступает правила, то всякий раз – по веской причине. А еще ему (надо признать) после двухчасовой непрерывной молитвы уже не сиделось спокойно – Левенталь был человеком энергичным и нуждался во внешнем стимуле.
– Слушай, – объявил Балфур, упершись кончиками пальцев в поверхность стола между собою и собеседником. – Я тут только что узнал насчет Эмери Стейнза.
– А! – удивился Левенталь. – Только сейчас? Да ты никак голову в песке прятал!
– Я был занят, – отозвался Балфур, снова устремляя взгляд на свечу: с самого детства он не мог усидеть со свечой рядом, не испытав искушения дотронуться до нее, поводить указательным пальцем сквозь пламя, пока тот не почернеет, помять подтаявший край, где воск еще теплый, погрузить кончики пальцев в лужицу расплавленного жара и быстро их отдернуть, так что жир образует на подушечках желтые нашлепки, которые, остывая, сжимаются и белеют.
– Так занят, что даже не до новостей? – поддразнил Левенталь.
– У меня тут в городе один клиент, в политику пробивается.
– Ах, ну да, достопочтенный Лодербек, – кивнул Левенталь, откидываясь в кресле. – Ну что ж, надеюсь, хотя бы он мою газету читает в отличие от тебя! Он ведь на страницах то и дело мелькает.
– Да уж, мелькает, – подтвердил Балфур. – Но послушай, Бен, я хотел тебе один вопрос задать. Я нынче утром заходил в банк и слыхал, будто кто-то давал объявления в газету. Насчет мистера Стейнза – его-де умоляют вернуться. Дозволено ли мне спросить, кто разместил эти объявления?
– Безусловно, – отозвался Левенталь. – Объявление – это дело общественное, и в любом случае она дает внизу, под текстом, номер почтового ящика. Тебе достаточно наведаться на почту и просмотреть ящики, и ты обнаружишь ее имя.
– «Ее»?
– Да, ты удивишься, – подтвердил Левенталь. – Это одна из наших ночных бабочек! Угадаешь, которая?
– Лиззи? Ирландка Лиззи?
– Анна Уэдерелл.
– Анна? – переспросил Балфур.
– Ага! – расплылся в широкой улыбке Левенталь: он обладал чуткостью приобщенного к чужой тайне человека и всякий раз наслаждался от души, выступая в этой роли. – Ты бы сам ни за что не догадался, правда? Она пришла ко мне, когда с момента исчезновения мистера Стейнза еще двух дней не прошло. Я попытался убедить ее подождать какое-то время: по мне, так это чистой воды расточительство – давать объявление насчет пропажи человека, если его всего два дня как нет. Может, он просто в ущелье отправился, предположил я, или уехал вверх по взморью к реке Грей. Может, уже завтра вернется! Я ее уговариваю, а она – ни в какую. Говорит, никуда он не отбыл, он пропал. Вот так и сказала. Ровно в этих словах.
– Пропал, значит, – эхом откликнулся Балфур.
