— Третий вагон, доктор. Третий от хвоста. Поторапливайтесь!
Даша вздрогнула. И, не отрывая взгляда, мягко оттолкнула его.
Подошли больничные. Зборовский расцеловался со всеми. О чем он говорит на ухо Соколову?
Духовой оркестр на перроне заиграл марш. Трубачей было мало, и получалось так, что барабан гремел громче всех: барабанщик усердствовал не по разуму.
«Шчок-шчок-шчок…» — застучали колеса, сначала глухо, потом все зычнее. А Даше чудилось: «Всё… всё… всё…»
Толпа постепенно редела.
— Уехали, — вздохнул Соколов и, чтобы утешить Дашу, добавил: — Скоро будем его встречать. С цветами, с победой.
ЧП стряслось поздно вечером, но весть о нем мгновенно прокатилась по цехам. Пострадавшую увезла «скорая помощь».
Сменный инженер Бирюкин, что называется, ни жив ни мертв. Сразу же связался по телефону с диспетчером. Тот позвонил на квартиру к начальнику цеха Шеляденко и послал машину за директором завода Груздевым.
У Шеляденко ноги что длинные рычаги: три шага — и в цехе. Узнав подробности, почувствовал, что слабеет, и молча опустился на стул. Потом вскочил, разбушевался:
— Якого биса прикрыли мыльно-щелочный раствор погаными досками? По чьему недогляду? Как выйшло, ще про цэ не знала переходящая змина? — Зубы у него крупные, похоже — созданы, чтобы щелкать грецкие орехи.
Директор пошуровал пальцами в накладном кармане синей гимнастерки. Вынул папиросу. Перекатил ее из одного угла рта в другой, так и не закурив. Давно на заводе не происходило серьезных увечий. Легкие травмы случались, но чтоб такое… Представил, как вытаскивали ее оттуда… принявшую страшную ванну. И ему вдруг показалось, что пепельная бородка его стала реденькой-реденькой, что отдельные волоски шевелятся, буравят кожу.
Позвонил в больницу. Толком ничего не ответили. Потом сами дали знать: состояние крайне тяжелое, ожог двух третей тела.
Галя Березнякова. Непоседливая, безобидная. На демонстрациях распевала звонче всех. Склонит голову чуть набок и затянет. И после того, как дочь у нее появилась, такой же осталась… Зачем побежала по доскам? Могла ведь обойти баки как положено. Теперь ей ничем не помочь. Вернется домой — если только вернется — инвалидом.
Всего неделю назад он отстранил от работы начальника штапельного цеха Земцова — за срыв квартального плана. Цех временно по совместительству принял Шеляденко. И вот ЧП. Словно назло — «подарок» к 16-й годовщине Октября.
Шеляденко стоит посредине конторки и смотрит немигающими глазами прямо в лицо: суди, суди мэнэ, директор! Проводит по табелю пальцем, перечисляя фамилии дежурных. Ноготь черный, утолщенный, прищемил его в прошлом году вилкой коромысла прядильной машины.
В конторку вошел черноволосый рослый парень. Перебросил из одной руки в другую тяжелый гаечный ключ. Вынул из кармана промасленного комбинезона пустую бутылку из-под водки и яростно швырнул ее. Она скатилась со стола на пол, но не разбилась.
— Вот что я в слесарке нашел. Я во всем виноват! Я…
Провел по лицу ладонью. Полоса машинного масла прошла по щеке, размазалась на мальчишеском подбородке. Директор невольно улыбнулся. Да, как это ни чудовищно, улыбнулся.
— Ты что ж, собутыльничал с кем?
На щеках парня сквозь полосу машинного масла проступил яркий румянец:
— Еще чего! Нет, конечно.
Директор усадил его рядом:
— Рассказывай по порядку. Ты где был, когда с Березняковой случилось?
— В прядильном.
— Что делал там?
— На девятой машине насосики устанавливал.
— Насосики?.. А где был, когда механик уходил?
— Здесь, в штапельном.
— Крышки где лежали?
— Там… за баком.
— Так почему же механик положил на бак старые доски? Доски, а не крышку?
Брови Николая резко сошлись. Рука крепче сжала железный ключ. Не напился бы Ершов, ничего бы не случилось. Прикрыл бы крышками баки. Ведь видел же, что механик нализался. Сам вывел его из цеха. Сам ему сказал: «Не бузи, тогда никто ничего не заметит». А тот еще норовил драться. Все на заводе знают про слабость Ершова к вину. И директор тоже. Знают, что пьет. Знают и терпят, потому что Ершов может любую машину собрать, хоть самую сложную.
— Так, браток. Товарищ под мухой, водку на работе хлещет, а мы — в сторонку. Не выдаем его. А доложил бы Бирюкину или другим, что механик пьян — проследили бы за баками.
— Не знал, что он баки не прикрыл, не знал, что беда может случиться. Думал, пьян и всё тут. Что ж мне… доносчиком быть? Как потом человеку в глаза буду глядеть?
— Как?! — Директор привстал. — Вот это здорово! Почему честный, трезвый человек должен стыдиться глядеть в глаза пьянчуге-преступнику? А как сам он теперь будет нам смотреть в глаза? После такого-то несчастья? Об этом ты, друг, подумал? Тебе, выходит, стыдно, а ему — нет, не стыдно?
Дверь приоткрылась, и кто-то крикнул:
— Слесарь-студент! Николай! Беги на третью!
Гул машин заглушил голос.
Кончилась смена… Николай зашагал к проходной, широко вдохнув холодный, ночной воздух. В цехе, несмотря на мощную вытяжную вентиляцию, всегда едкий запах сероуглерода. Химия дает себя знать.
