«1. У б о р к а. Ежедневно выколачивать из консервной банки окурки. Стряхивать со стола все вчерашнее, и покрывать его прочитанной всеми газетой. Подметать пол: а) первая декада — Николай; б) вторая — Бориска; в) третья — Костя.
2. С н а б ж е н и е: а) обеспечивать из титана кипятком для бритья и чая (ежедневно) — Николай; б) выкупать продукты в ларьке (ежедневно) — Костя; в) сдавать белье в стирку (раз в две недели) — Бориска.
3. П о с т е л и з а с т и л а т ь — каждый сам свою.
4. З а в т р а к а т ь — вместе.
5. Д е в ч о н о к в комнату не пускать (для всех обязательно)».
…Свет потушен. Костю не слышно, а Бориска похрапывает: лежит на спине, и мощная грудь его заполняет всю ширь кровати. Им и в голову не приходит, что случилось сегодня на заводе. «Тебе, выходит, стыдно, а ему — нет, не стыдно?»
За окном покачивается фонарь. Зеленоватый свет его падает в комнату. По стене движутся квадраты оконных рам. Влево — вправо, влево — вправо… «Тебе, выходит, стыдно, а ему…» Да провались пропадом этот пьяница Ершов! Кто же все-таки виноват? Он или я? Спать, нужно спать! Завтра рано на лекцию. Больше не буду думать, не буду!
И снова черные квадраты окон немо движутся по стене. Влево — вправо.
— Что ты ворочаешься? Спишь?
— Сплю.
— Врешь! — Закутавшись в одеяло, Бориска перескочил к нему со своей кровати. — Что с тобой? Втюрился?
— Балда!
— Вот это ответ мужчины! — И тихо, чтобы не разбудить Костю, спросил: — Выкладывай, в чем дело?
Здоровяк, весь в завитушках черных волос, он казался бы очень грубым, если бы не было у него ласковых, очень ласковых глаз.
— ЧП в моем цехе. — И Николай рассказал о Березняковой.
— Может, выживет? — Проснувшись, Костя тоже слушал, сидя в постели и обхватив руками острые колени. Трагедий Костя не любил ни в жизни, ни в искусстве. Потому предпочитал американские фильмы-боевики с Мэри Пикфорд и Дугласом Фербенксом, либо оперетту с обязательным поцелуем в конце. А то и цирк Шапито или эстрадного трансформатора Валентина Кавецкого.
Бориске передалось спокойствие Кости, и он ободряюще похлопал Николая по плечу:
— В самом деле, может выживет?
Лаской Бориска богат. Зато стипендии, «этих жалких гелт»[1], ему всегда не хватает. В далеком Могариске у него мать и две сестренки. Нередко надевает он старенький ватник и бежит гопник гопником на товарную станцию выгружать из вагонов «сыпучие»: гравий, известь… За это платят деньги и дают талоны на продукты — дополнительный паек.
Бориска в семье самый старший. Отец его погиб в дни Февральской революции, там же, в местечке Могариске. Неужели вы, ребята, никогда не слышали, что такое еврейское местечко? Это, знаете ли, три грязные, кривые улочки. Одна церковь. Точно — церковь. Плюс две синагоги. И толкучка — базар, где «коммерсанты» торгуют пуговицами, расческами и сидерами-молитвенниками. Коммерсантом называет себя там каждый задрипанный еврей. Вы что ж, никогда не читали Шолом-Алейхема?
Клямкин из рабфаковцев. Ему двадцать семь. Успел отслужить в Красной Армии, вступить в партию.
Чтобы отвлечь товарища от тяжелых дум, рассказывает:
— Помню дедушку с длинной бородой, в ермолке и в талесе[2]. В шелковом талесе, хотя дома все ходили в шмотках. «А-бе-бе-бе, а-бе-бе-бе», — молился дедушка, прямой и высокий (я в него), и все раскачивался вперед и назад, глядя непременно на восток. «А-бе-бе-бе…» Но каким он становился низеньким, согнутым, когда мимо проходил господин пристав!.. И вдруг — красные флаги. Революция… Тогда мне было всего-навсего десять лет. Но и я шагал со взрослыми. Потом все попрятались по домам: ждали погрома. Потом с чердака бейшмедреша[3] стрелял пулемет. Откуда взялся в местечке пулемет? Мать плакала: «Зачем твой папочка залез туда? Что он хочет доказать? Что бедный еврей — человек?» И вот тебе на: царя долой! Ты больше не жид. Нет черты оседлости. Нет в учебных заведениях процентной нормы для евреев. И нет вообще этой проклятой девятьсот шестьдесят шестой статьи, как и нет всего Свода законов Российской империи. Ты гражданин, товарищ. Можешь ехать куда угодно, хоть в самый Петербург, хоть в Москву. Жаль, что отец мой не дожил до того доброго часа.
…Ночь напролет без сна. А фонарь за окном все качается и качается. «Тебе, выходит, стыдно, а ему — нет, не стыдно?»
