Настольная лампа горячит лицо. Отодвинул ее. Говорят, профессором легко быть — трудно стать профессором. Нет, ко многому приучил он себя. К тому, чтобы работать по шестнадцать — семнадцать часов в сутки. Если за стеной музыка и смех — не отвлекаться. К тому, чтобы ночь превращалась в день — в ее тиши легче сосредоточиться. Не просто далась эта способность отрешаться от окружающего, от будораживших мыслей. Зато как она выручает!
Трагедия Гали Березняковой на заводе искусственного волокна стала предметом обсуждения в городском комитете партии.
Немало резких слов довелось услышать директору. Цеховой механик Ершов получил два года тюрьмы. Сменный инженер Бирюкин — за ослабление контроля — год условно. А Шеляденко, без году неделя совмещавший обязанности начальника штапельного цеха, приказом по заводу — выговор. В частном определении суд отметил, что на предприятии пренебрегают охраной труда.
Так иногда бывает — все идет спокойно, привычно, пока гром не грянет. В горкоме решили: замыслы второй пятилетки с ее высокой механизацией труда требуют строгого пересмотра техники безопасности на каждом заводе, предприятии Ветрогорска, в каждом цехе, на каждом рабочем месте.
Из механического цеха спешно доставили специально изготовленные металлические крышки для баков. Однако несчастье остается несчастьем. Березнякову не вернешь.
Шеляденко сгущал свою провинность:
— Як що цех пид моим руководством проштрафывся, выходыть в отвити один я. — И косо прочерченный на лбу его от виска к брови зубчатый шрам казался вдавленным глубже. Шрам этот — оттиск пережитого. Шеляденко с охотой, бывало, рассказывал про сабельный удар, полученный от «самого батьки Нестора Махно… Була заварушка. А уж мы тоди пид Гуляй-полем показали ему кузькину мать…» Разговаривая с рабочим классом, начальник цеха в подборе слов не стеснялся.
В Ветрогорск Шеляденко попал случайно — командирован был вместе с группой рабочих и итээровцев для наладки производства искусственного волокна. Его наука — всего лишь трехмесячные курсы мастеров, и то не здесь, а в одном из подмосковных городов, где годом раньше пустили родственный этому завод. Степан Петрович прибыл оттуда знатоком новой технологии. Обучал других, конечно, не теории, а показом на рабочих местах. Мечтал, что пробудет в Ветрогорске недолго. Пустит первые машины и махнет к себе на Украину! «Да дивчина чертова окрутила». Дальше этого города, заявила, никуда не тронусь, тут родилась, тутошними и дети наши будут. «А ось дитэй-то и нэма».
Если ночью на заводе случалось что-либо аварийное, никто не считал зазорным поднять Степана с постели. И он безотказно бежал в цех, летом — чуть ли не босым, зимой — в наспех наброшенном ватнике. Хорошо, что квартира неподалеку.
Шутил ли, сердился ли Степан Шеляденко, имел привычку называть своего собеседника «голуба». Независимо от возраста и ранга. Вплоть до директора завода и начальства из главка.
— Ты у мэнэ, голуба, тут шуры-муры с парнями не смий! — грозил он фильерщице Нюсе на правах старшего, хотя самому давно ли перевалило за тридцать. А озорной Нюське Вишне все нипочем. Как завидит Николая, так обязательно потешается:
— Эх, де-воч-ки, мне бы этанького в мужевья!.. Чер-но-бро-вень-кого… голу-богла-зень-кого… — Каждый слог выговаривает старательно.
Сначала чурался ее, насмешницы, черноволосой, со скуластым лицом и слегка приплюснутым носом. За версту обходил. И чего обижался? Шутит ведь.
Ко многому привык Николай. Привык к Шеляденко, к его смачным вздрючкам провинившихся: вскипит, себя забыв, хоть намордник ему надевай. А скажешь:
— Нехорошо ругаетесь!
— Я ругаюсь? — Расстроится. И впрямь не замечал за собой такого грешка. Потом засмеется и, обретя обычный голос, ответит: — Выкричишься и вроде лэгше работа идэ.
Привык Николай и к убийственно путаной речи его — полуукраинской, полурусской. И к слабости Шеляденко «до машин». Похлопает по ребру прядильной, точно по кобыльей шее, причмокнет:
— Добра механика!
Трепетную почтительность испытывал Шеляденко и к телефону. Услышит звонок — выждет, пока снова раздастся, и тогда лишь снимет трубку, приложит ее к уху, торжественно отзовется:
— Вас слухае уважаемый Степан Петрович Шеляденко.
Телефонные распоряжения всегда почему-то считал самыми срочными:
— Чуете, хлопцы? Щоб живо! Приказано по телефону!
Зная эту слабую струнку, из заводоуправления часто злоупотребляли указаниями начальнику прядильного цеха, — не устными, не письменными, а именно телефонными.
К Николаю относился не зло. Но считал обязательным давать понять, что он-де, Шеляденко, тоже кое-чего в химии кумекает:
— Що правда, то правда: в вузах я нэ був, но дило свое знаю. Так що в оба на мэнэ гляди: практика тоби в химии, голуба!
