Но чудо свершилось! Каждая пятерка самостоятельно выкатила орудие из укрытия. Где еще найти такой народ?
За день до этих событий в письме из Комаровки мне сообщили, что во время боевой операции Фому Лукича — командира партизанского отряда — схватили фашисты и издевательски казнили его: повесили на дереве головой вниз.
Олька, Олька!.. Я не могу читать твоих писем. Кажется, мое сердце все в синяках. Олька, я отомщу за наше горе, за твои слезы!
И вот за три минуты до открытия пальбы я держу в руках, словно приговор, таблицу огня.
Артподготовка. Мне жарко. Сбросил рукавицы, шинель и остался в одной гимнастерке.
11 часов 00 минут. Даю выстрел из пистолета:
— Огонь!!!
И моя батарея заработала таким темпом, которого не предусматривает ни одно наставление. Снижаю темп стрельбы, чтобы сохранить боеприпасы. Ибо в первый период двадцать минут я должен вести огонь непрерывно.
Немцы пытались отвечать. Но вскоре были вынуждены смолкнуть: их огонь парализован.
Голова гудит от непрерывного грохота. Огромные смерчи земли, кирпича, снежной пыли вздымаются к самому небу. Цели занесло дымом. Земля дрожит. Огонь становится все сильнее и сильнее.
Бойцы работают у орудий как бы в беспамятстве, с гневной одержимостью. Сужу по себе. На меня нашла какая-то буйная торжественность. Почитаю для себя великим счастьем — в этот долгожданный час возмездия командовать батареей. Не косвенно, не символически, а действенно осуществлять месть врагу. Благодарю судьбу за то, что она сохранила меня до этой величайшей минуты, которая ни с чем не сравнима, которая не может быть понята со стороны.
Двадцать минут истекли. Десять минут батарея должна молчать, после этого заговорить снова.
Передышка окончилась, опять мой черед, как говорит Середа, «на сцену».
Пятнадцатиминутный огонь.
Прожорливые пушки! Отчаянные командиры орудий!
Когда доложили о количестве израсходованных снарядов, я ужаснулся: почти нечем стрелять. А ведь необходим неприкосновенный запас на случай контратак.
Грохот канонады не стихает. Панорама впереди лежащей местности неузнаваема: никакого снежного покрова, все, что было белым, стало черным.
Заговорили «катюши», и перед фронтом выросла сплошная, без единой щели, стена огня.
Снова командую:
— Огонь!!!
В шальном угаре приказываю израсходовать остаток боеприпасов. Это было, конечно, неправильно, но я не мог допустить, чтобы в такой момент мои орудия молчали.
Приказываю таскать бесхозные боеприпасы с дороги. Смотрю, мой ординарец Абдуллай занимается тем же по собственной инициативе.
Наш полк действовал на самом левом фланге. Мы должны были во что бы то ни стало оберегать его, как самое чувствительное место. Главный же удар наносился правее, у Пулкова.
Когда кончилась артподготовка, немцы стали понемногу отвечать.
На огневых позициях неспокойно. Снаряды на исходе. Посылаю за ними в тыл: из каждого расчета по человеку.
Немцы усиливают огонь. Они пытаются нажать на фланг. Батальон, который мы поддерживаем, понес большие потери. Командир батальона говорит:
— Вся надежда на вас!
Ведем огонь по заявке пехоты прямой наводкой; если сейчас артиллерия будет молчать — это почти самоубийство. Но мы, то есть наш дивизион, ни на секунду не опаздываем с открытием огня.
Теперь уже немцы ведут прицельный огонь. Затворы орудий забрасывает землей, ящики от снарядов взлетают вверх, как спичечные коробки.
Прямым попаданием разбито орудие старшего сержанта Коломийцева. Сам он находился у меня. Бежим на позицию. Навстречу — Шишкин:
— Весь расчет убит!
«Значит, один из этого расчета все-таки жив?» — мелькнуло у меня в голове.
Лучший в батарее наводчик лежит изуродованный, с обугленным лицом. Из-под груды обломков мы услышали чей-то слабый стон. Вытаскиваем осторожно второго — он тоже с обожженным лицом.
— Товарищи… — говорит он едва слышно. — Ноги у меня перебиты, ноги.
Бегу к телефону. Надо открывать огонь, но связь с дивизионом прервана. А до него метров двести.
Вдруг вижу — кто-то ползет по земле. На виду у немцев. Ползет, извиваясь, как большая белая ящерица. Немцы бьют из минометов, а ящерица то замирает, то снова ползет. Все ближе и ближе. Приподнялась: из-под капюшона маскхалата… лицо Нельки. В грязи и царапинах. На руке моток провода: налаживает связь. Дышит тяжело. Увидев меня, шмыгнула носом, улыбнулась. В раскосых глазах — бесовские искры.
Бегу обратно:
— Огонь!!!
Командовал и просто кричал. Кричал: «За наших товарищей! За Козлова, за Зотова… За Бориску… За Фому Лукича… Огонь!!! Огонь!» Нужно было выпустить двадцать снарядов, а когда подсчитали, оказалось — сорок.
В этот день и меня не миновало. Находился я в бронеколпаке. Возле упал снаряд, осколки ударили в броню, забросало комьями снега и земли. Едва встал на ноги, зашатался, ничего не соображал. Потом провел рукой по мокрому лбу — кровь. Повязку наложил Абдуллай. Идти в санчасть некогда.
Нечего пить. С большим трудом Абдуллай наскреб котелок снега. Это зимой-то, «во чистом поле»!
…Некогда дописать: срочно вызывает Рудков. Иду к нему с забинтованной головой.
