— Это все очень интересно и познавательно, но причем здесь Алка и Квинт?
— По какой-то причине, он влюбил тебя в себя, но не воспользовался этим. Я прав?
— У нас с Вовкой ничего не было, — смутилась я. — Правда, на выпускном я чуть не соблазнила его, но он сказал, что все должно быть не так, или что-то в этом роде. Потом его не стало. Он погиб, точнее разыграл свою смерть.
— Дай угадаю, ты чуть не покончила с собой после этого?
— Да, но мама нашла гору таблеток, которыми я запаслась, и остановила меня.
— Теперь все более или менее ясно.
— Может, и меня просветишь.
— Квинт не стал тебя трогать из-за гона. Видимо, сначала собирался — потом передумал. Счел смертельную инициацию более безопасной, а ты ее избежала.
— Причём здесь гон? Он сказал, что до него еще долго.
— Ложь. Поверь мне, я присутствовал при рождении его последнего отпрыска. Было это зимой 1674 года. Уже лет сорок его подавляет. Квинт, конечно, древен — время у него еще есть, но с тобой он рисковать не стал. Думаю, из-за твоей Силы.
— Почему?
— Все просто, он либо обрюхатил бы тебя, либо сожрал.
— Значит, он не хотел, чтобы я залетела?
— Он просто не стал убивать тебя таким способом. Ему нужен дар Странника, а не чрево, для вынашивания очередного потомка. Для этого у него дочурки советниц есть.
— Ты о Совете Древа говоришь?
— Да. У Квинта с ними договор. Он их крышует — они поставляют ему своих дочерей в наложницы.
— Вон оно что! — во мне вспыхнула ревность. — Значит, его наложницы из Древа. Понятно.
— Да. Кстати, последней была дочка Мирославы, Ольга. Красивая баба, вся в мать. Прямо снежная королева.
Я вспомнила самозваную тетушку, и правда, царица, только не снежная — яркая, чувственная. Я поделилась этим с Зигом. Он покачал головой:
— Ты видела личину, Алиса. Мирослава — блондинка. Как глянет — льдом покрыться можно. Такая и мир заморозить может ради абсолютной власти, чтобы в гордом одиночестве безраздельно править льдами.
Меня передернуло от перспективы такого будущего.
— Не переживай, — тепло улыбнулся Зиг. — Если дракон с ней не разберется — сам ею займусь, пока она не выпустила гулять по миру свою смертоносную вьюгу.
— Надеюсь на это. Кстати, причем здесь убийство? Разве Квинт убивал своих наложниц?
— Не он — его детки. Хотя это как посмотреть.
— Что это значит?
— Для женщины рождение даркоса — билет в один конец. Их матери обречены. Они даже до родов не доживают. Детки не только истощают их физически, но и пожирают ментально.
Я уставилась на него в немом потрясении. Слов не было. Он лишь хмыкнул:
— Ладно, слушай.
Весной, в самый разгар цветения садов, Владислав привез в имение госпожу Ольгу. Высокая блондинка с осанкой царицы и утонченными чертами лица держалась холодно и отстраненно, как истинная аристократка. Челядь посчитала ее невестой пана. По замку пошли разговоры о скорой свадьбе.
Ольга не говорила по-польски и не стремилась учить наш язык. С прислугой она общалась жестами, а отчитывала за провинности по-русски. Она была строга и придирчива. Служанки шептались о скверном нраве будущей госпожи, но господ не выбирают.
Через месяц ее стала одолевать тошнота, явный признак беременности, но Владислав даже не заикался о венчании. Челядь стала чесать языками, что никакая она не невеста, а полюбовница, носящая под сердцем панского бастарда. Служанки теперь пропускали ее придирки мимо ушей, слушались неохотно, на зов не торопились. Кухонные сплетни цвели как сады по весне. Ольгу рядили то в актриски, то в куртизанки. Лишь мне было ведомо, что она ведьма и наложница пана.
Ольга отдалилась от всех. Она практически не покидала своих покоев, лишь иногда гуляла по саду в гордом одиночестве. Она вела дневник. Каждый день исписывала по нескольку страниц в книжице, которую привезла с собой. Как-то раз, когда она ушла на прогулку, я заглянул в ее записи. Она писала по-русски, а кириллицы я тогда не знал. На книжицу было наложено заклятие, сказавшее ей, что я брал ее дневник. Она явилась ко мне, полная негодования.
— Зачем ты брал мою вещь? — спросила она на латыни. Со мной она говорила на этом языке, поскольку мы оба его знали.
— Заглянул, — я пожал плечами. — Не серчай, я все равно ничего не понял. Русскому не обучен. О чем ты там пишешь?
— Это не твое дело.
— Не мое.
Ольга повернулась, чтобы уйти, но в дверях остановилась.
— Ты ученый человек, Зигмунд, — она повернулась ко мне.
— Хочу им стать.
— А хочешь, я научу тебя кириллице и русскому?
— Никакое знание лишним не бывает.
Так Ольга стала моей наставницей. Я проводил с ней все свободное время. Владислав был этому только рад. Он к ней очень трепетно относился. Даже портрет ее написал, который потом долго висел в его опочивальне.
— Спасибо, Зигмунд, что поддерживаешь ее, — сказал он мне. — Она здесь совсем одна, а я не могу уделять ей много времени.
